Страница 113 из 153
Я велел взять его в бельевой. Без наручников перед людьми, которые подали мне сегодня ужин; дверь закроют и назовут основание. Сафонов вошёл первым, Крылов следом. Рыбкин сидел за столом с раскрытым инвентарным журналом и держал карандаш так крепко, что сломал грифель, когда увидел прокурора. Он не поднялся, пока Сафонов не назвал его по имени. За стеной Лунёв считал чистые стаканы. Если бы мы начали с утреннего ареста всех официантов, теперь он сидел бы в соседней камере и никакого городского адресата мы бы не нашли.
Рыбкин признал перевозку пакетов сразу, но отказался называть себя человеком Ежова. Помощник партийного секретаря, сказал он, давал задания так же, как раньше люди Ягоды: попросить отнести, приложить расписку, получить деньги за сверхурочную доставку. О фотографии пяти маршалов он узнал, когда увидел конверт со стеклом. На вопрос, кто велел оставить его за креслом Тухачевского, он указал на городского посетителя. Тот требовал, чтобы пакет нашли при уборке именно возле маршала. Значит, пластинку прятали не для безопасного хранения. Её готовили к обнаружению.
— Для чего? — спросил я.
— Я не спрашивал.
Он впервые посмотрел мне в лицо. В этом взгляде не было готовности умереть за Германию. Он пытался понять, удастся ли отделить одно поручение от других. Я мог сделать его главным врагом государства и завтра показать газете показания с пятью маршальскими фамилиями. В прежней истории такие показания добывали с неприятной лёгкостью. Я велел Крылову записать не то, что кладовщик мог предполагать, а что видел и за какие доставки получил деньги.
При нём нашли ключ от старого шкафа, пропуск, несколько расписок и сложенный вчетверо плотный лист. Рыбкин попытался забрать только лист. Сафонов удержал его руку, но бумагу взял Крылов. Там не было военного плана. Столбец дат, квартирные адреса, время выхода из здания и инициалы человека, который заходил по одному из адресов. В углу стояла фамилия: Ежов. Рядом отметили, когда он бывал без служебной машины и кто мог подтвердить поездку.
— Это ваше? — спросил Крылов.
— Мне велели сохранить до востребования.
— Кто?
Рыбкин молчал. В сумке городского посетителя лежал оттиск одного из этих адресов, написанный латиницей для внешней пересылки. Детали могли служить приманкой или средством давления на Ежова. Они не объясняли, что именно происходило за дверями. Я запретил дописывать к адресам готовое обвинение. Достаточно того, что чей-то агент собирал на будущего хозяина органов отдельную карточку и держал её вне советского делопроизводства.
— Две партии вам платили? — спросил я Рыбкина.
— Три человека, — ответил он. — Я не знаю, кто у них партия.
Он назвал бывшего служащего Ягоды, помощника Ежова и городского посетителя с двойным пропуском. Каждый заказывал доставку отдельно. За фотографическую пластинку заплатил городской. За бумаги помощника Ежова - из обычной служебной кассы через хозяйственные расходы. Бывший человек Ягоды платил наличными. Рыбкин складывал конверты в разные отделения одного ящика и не видел, когда чужие дела начинали помогать друг другу.
Крылов спросил, изымать ли старые дела целиком. Я отказал. Утром взяли конкретные расписки, журналы, деньги и пропуска; вечером сверят их со словами каждого. Люди, которым Рыбкин относил уголь, бельё или письма жене, не становились его сообщниками. Изъять всё было бы легко. Потом на восстановление нормальной работы ушёл бы месяц, а настоящие адресаты за это время успели бы разъехаться.
В бельевой смена ждала скатерть для приёма. Крылов хотел приостановить выдачу, но я велел Лунёву открыть шкаф при нём и поставить другого кладовщика до утра. Лунёв держал ключ обеими руками, словно боялся, что за пользование им тоже арестуют. Я сказал, что ему платят за работу, а не за знание чужой схемы. Он сухо ответил: «Тогда разрешите работать». Я разрешил.
Поздно вечером мне доложили: городского связного и мастерскую связали расписками, пластинку изготовили с доступного чистовика, путь в зал прошёл через Рыбкина. Фактическая передача наружу сегодня пресечена. Помощника Ежова вывели из секретных комнат до проверки; сам Ежов пока не получал ни обвинения, ни предупреждения. В приёмной по-прежнему горел свет. Я не собирался обрывать другую ветку ради удовольствия увидеть, как он испугается.
Шестой вариант оставался без источника. Рыбкин о нём не слышал. Его городской связной носил листок, но не знал, откуда пришли слова. Задержанная пластинка объясняла только бумажную кражу. Я написал на обороте распоряжения два коротких слова: «разделить маршруты». До этого вечера следствие почти заставило меня поверить, что нашли одного большого врага. На самом деле мы поймали перевозчика, а разговор всё ещё проходил мимо наших журналов.
Сафонов пришёл за разрешением снять ночную охрану со служебного коридора. Я отказал. Пусть те же люди стоят на тех же местах до утра. Он сообщил, что в трамвае, где ехал городской посетитель, нашли чужой билет без отметки о продаже. Я велел не строить из билета следствие: пассажир мог поднять его с пола. Сафонов не спорил. Мы оба устали от предметов, которым следователи умеют давать слишком много значения.
В кабинете остались только мы вдвоём. Поскрёбышев вышел передать список дежурств, дверь за ним закрылась. На столе лежала пустая обёртка от пластинки. Я отодвинул её от края и сказал Сафонову:
— Стул оставьте пустым до утра. Хочу увидеть, кто к нему вернётся.
Сафонов кивнул. Никто не записывал приказ: он касался мебели в пустой комнате. Слова услышал только он. Я намеренно не повторил их по телефону и не велел передавать дежурным. Тот, кому придётся искать второй источник, мог начать с нас двоих. Это была неприятная мысль, но она не давала мне права посадить Сафонова за полезную осторожность.
Через полчаса Поскрёбышев вернулся с ночной почтой. Верхним лежал конверт, который городская группа передала в секретариат для окончательной описи. На лицевой стороне появилась узкая полоска бумаги, аккуратно приклеенная у самого сгиба. Крылов её не ставил. Поскрёбышев не знал, кто принял конверт в секретариате.
Я снял полоску за край. На ней синим карандашом было написано: «Стул оставьте пустым до утра».