Страница 114 из 153
Глава 29. Кинопросмотр
Сафонов прочитал надпись на полоске и попросил показать конверт. «Стул оставьте пустым до утра» я сказал полчаса назад в комнате, где стояли только мы двое. Теперь конверт вернулся через секретариат с этими словами у сгиба. — Вы их кому-то повторяли? — спросил я. — Нет. Пакет оставил у двери и вышел следом за вами. Сафонов указал место на столе. Полоску приклеили после этого.
— Меня отстранить? — спросил он. — Кто-то наверняка на это рассчитывает. Проверьте стену между комнатами и тех, кто включает служебную линию. Останьтесь при деле сами. Сафонов забрал схему этажа и велел дежурному не менять людей в коридоре до его возвращения.
Ни ломать стену при дневной смене, ни разбирать телефон, пока им пользуются, я не разрешил. Сегодняшний разговор ничего секретного не содержал. Следующий пока тоже не состоится.
Я вызвал Поскрёбышева. На вечер был назначен кинопросмотр: Молотов, Каганович, Ворошилов, дети. Светлане обещали пустить её на комедию ещё до истории с пластинкой. Я не собирался снова учить её тому, что обещание отца существует до первой папки из секретариата. Просмотр оставили, но утреннее распоряжение о доставке плёнки я изменил сам.
Все коробки внесут через один служебный вход. Приёмщик пересчитает их при киномеханике, Поскрёбышев запишет номера, охрана проследит до проектора. После просмотра коробки вывезут тем же путём. Люди на обычных местах останутся работать, и о новой сверке никто заранее не сообщит. Если человек рассчитывал на беспорядок возле кино, он увидит ровно тот порядок, к которому привык.
— Вы думаете, в плёнке что-то спрятано? — спросил Поскрёбышев и посмотрел на вечернюю ведомость доставки у меня на столе.
— Думаю, сегодня вечером сюда принесут плёнку. Проверьте её дорогу. А у секретариата смените дежурного у входящей почты. Без объяснения причины: он и так должен был смениться после обеда.
Приёмщик получил полномочие остановить коробку на входе, не звоня в партийную канцелярию. Вся кинодоставка, в том числе вечерние срочные замены, с этого дня шла через мою охрану. Я подписал короткое распоряжение и отпустил Поскрёбышева. Менять порядок только после находки было бы поздно; сейчас внутри сети ещё считали, что знают правила.
Сафонов смотрел на полоску. Я велел снять с неё отпечатки, но не строить на них дело: клеем её мог взять курьер, случайный секретарь и тот, кто первым заметил чужую руку. Ему нужен был маршрут фразы, а не коллекция пальцев. Поскрёбышев вернулся за папкой и услышал последнее. На секунду задержался у двери, но вопросов не задал. Он сам отвечал за комнаты, в которых проходила чужая почта.
После полудня привезли фотографии пяти маршалов. Один оттиск Ворошилов хотел оставить в своём кабинете, другой запросил музей Красной армии. Фотограф держал оба в чёрной картонной папке и ждал разрешения раздать. Я попросил снять ещё по экземпляру для самих людей, но запретил пропускать негатив через стороннюю мастерскую.
Ворошилов, когда ему сказали, что его снимок теперь тоже охраняют, выругался на собственную известность. Это был первый раз за двое суток, когда я услышал от него раздражение из-за фотографа, а не из-за следователя.
К вечеру мне доложили, что Рыбкин назвал ещё одну мелкую работу для городского посетителя: доставить плоскую коробку к воротам кинозала, не входя внутрь. Тогда он решил, что речь о запасном звуке к фильму.
Крылов записал его слова без подсказки о сегодняшнем просмотре. Коробку по той старой доставке никто не нашёл. Два человека помнили, как в прошлый раз принимали позднюю посылку без вскрытия, поскольку расписка выглядела как театральная.
Я не отменил фильм. Во-первых, Рыбкин мог подогнать воспоминание под вопрос следователя. Во-вторых, именно на вечере мне было легче оставить на месте всех, кто хотел передать вещь от одного служебного стола другому.
Я велел охране убрать из кинозала посторонние камеры и не подпускать к Светлане человека из хозяйственной части с предложением «проводить домой». Дочь пришла смотреть кино. Ни один из моих планов не давал права использовать её как приманку.
Перед ужином заглянул Василий. Он спросил, правда ли пригласили Ворошилова, и можно ли показать ему рисунок самолёта. После недавней школьной истории Вася старался не приводить в разговор мальчика, чьего отца директор снял с работы из-за драки. Человека восстановили; сыну восстановление никого не вернуло в класс как прежде.
Я сказал, что рисунок можно принести, но Ворошилов сегодня пришёл отдыхать. Вася обещал не спорить о военном самолёте. По тому, как он прятал сложенный лист в рукав, было ясно, что обещание будет держаться до первой минуты.
Светлана выбрала стул у самого края ряда. Отсюда она видела дверь, через которую приносили чай, и могла выйти, не прося взрослых подвинуться. Я хотел усадить её рядом с собой, но она уже устроила на коленях маленькую подушку и сказала, что здесь ей удобнее. Я оставил её в покое.
В прежней жизни Орлова дочь умершего хозяина тела была фотографией в чужой книге. Здесь она поправляла подушку и выбирала, где сидеть. Такое различие нельзя было перенести в приказ.
Молотов вошёл с листком о прокате. О пластинке ему пока не говорили; он знал только о нарушении доставки. Я спросил, обязательно ли сегодня обсуждать дела. Он положил лист на пустой стул и сказал, что комиссия просит больше музыкальных комедий, а партийные работники требуют картин, в которых люди работают, а не поют.
— Пусть сперва досмотрят фильм, — сказал я. Молотов согласился оставить бумагу на стуле. Каганович услышал последние слова и возразил: — Зритель за билет платит. Не нужно ему показывать настроение каждого начальника, который дал деньги на плёнку. — Тогда отчего комиссия спрашивает вашего согласия? — поинтересовался Молотов. Каганович посмотрел на лист, но отвечать при детях не стал.
Ворошилов задержался возле Василия. Тот развернул рисунок самолёта, который обещал пока не показывать. Климент Ефремович не стал разбирать крылья. — Куда посадишь, если мотор встанет? — Вася нарисовал поперёк листа широкую полосу и написал «поле». Ворошилов указал на постройки в конце.
— Тут люди живут, — сказал Ворошилов. — Значит, зайду с другой стороны, — ответил Вася и провёл дугу над нарисованной дорогой. — А откуда ветер? — спросил Ворошилов. Вася закрыл рисунок ладонью и попросил минуту. Я заметил тот же упрямый нажим карандаша, с которым Сталин когда-то правил государственные бумаги. От этого сходства не требовалось делать приговор мальчику.