Страница 112 из 153
Когда Тухачевский ушёл, Сталин внутри предложил решение без ожидания. Посадить Рыбкина, вытащить из него покупателя, затем взять всех, кто пользовался его услугами. Стул был возле маршала; прежнему хозяину тела хватало и этого. Удобный ряд имён уже выстраивался в голове: хозяйственная часть, комиссия, секретариат, охрана. Каждый, кто переносил бумагу, превращался в звено заговора. Если человек сознается под следствием, ряд станет длиннее сам.
Я закурил у открытого окна. Во дворе два шофёра спорили, кому поставить машину ближе к подъезду. Их разговор заглушал звонок из приёмной, но я видел движение губ и мог представить обычную цену места возле дверей. При Сталине любая очередь заканчивалась человеком, который знал, кого нужно позвать первым. Такой человек мог продать услугу вчера, а сегодня стать смертником, если я решу быстрее закрыть дело. Мне не требовалось быть добрым. Мне требовалось попасть в покупателя, а не в того, кого он выставил перед собой.
Во второй половине дня первая контрольная деталь вышла из здания. Посыльный хозяйственной части отнёс на городскую квартиру пустой конверт с распиской о доставке белья. В расписке стояли слова «белые салфетки с красной меткой». Сафонов не остановил посыльного. Тот вернулся с мелочью, купил по дороге табак и доложил Рыбкину о выполненном поручении. Через час Рыбкин сам выехал с коробкой для замены разбитой посуды.
За машиной следили два наблюдателя. Один проследил её до двора, другой вошёл в лавку напротив. Рыбкин отдал коробку человеку без формы. Через несколько минут тот вынул из неё конверт, а обратно положил запечатанный пакет. Рыбкин даже не открыл крышку. Он повёз вещь, которая по чужому распоряжению должна была оказаться в Кремле.
Сафонов позвонил мне из кабинета прокуратуры по служебному проводу. Я потребовал не брать городского адресата у дверей. Сначала следовало увидеть, куда отправят следующую часть. Пакет Рыбкина проверили на служебном входе как обычный хозяйственный груз, записали вес и пропустили. Если в нём было оружие, такую терпеливость я бы себе не простил. Крылов уверял, что формы предметов на осмотре не обнаружили. До кабинетов коробке всё равно было далеко.
Рыбкин снёс её в бельевую комнату и через полчаса вынул конверт из-под откинутого дна. При нём стоял молодой служащий с кипой папок. Служащий взял конверт и расписался за доставку бумаг, которых Рыбкин ему не передавал. Теперь у нас было два действующих звена. У обоих пропуска оставались действительными; оба шли по своим обычным маршрутам.
— Дальше к кому? — спросил я.
— В секретариат партийной проверки, — ответил Сафонов. — Не к Ежову в руки. В приёмную его помощника.
Имя Ежова не требовалось произносить громче. Он пытался принести мне список сорока трёх командиров, и я вернул ему большую часть бумаги без права действовать по ней. Теперь человек из его приёмной брал из бельевой конверт. Это доказывало маршрут. Причины и степень осведомлённости Ежова предстояло установить отдельно. Я слишком хорошо помнил, как легко из такой цепочки делают дело против всех, кроме того, кому она приносила выгоду.
Крылов настоял, чтобы пакет проследили до выдачи. В приёмной его не внесли в журнал. Помощник вынул из конверта листок, посмотрел на слова о салфетках и положил в нижний ящик. Сам конверт передал посетителю с временным пропуском, записанному как представитель отдела снабжения. Тот спустился к главному выходу и вместо машины сел в трамвай. Городская группа держала его до квартиры на другой стороне Москвы, не приближаясь к дверям.
Из квартиры он вышел с другим портфелем. На вокзал не поехал. Вечером оставил маленький пакет в ящике мастерской по ремонту фотографических аппаратов. Мастер открыл его при нас: внутри лежал расчёт за прежнюю работу и адрес, написанный только инициалами. Я получил доказательство пересылки через несколько рук, но не паспорт германского разведчика. Наружный адрес ещё предстояло отработать; записать красивый итог сейчас было бы проще, чем сохранить цепочку живой.
Когда городского посетителя взяли у выхода из мастерской, при нём оказались два пропуска на разные фамилии. Он не сопротивлялся. Попросил сначала забрать деньги из кармана шинели, оставленной в мастерской: боялся, что их присвоит мастер. Вопрос о том, кому он служит, оставили прокурору. Пока он говорил только одно: конверты проходили от Рыбкина и от людей, которые прежде работали на Ягоду. Несколько раз по тому же пути он передавал бумаги помощнику Ежова. Содержимого он, по его словам, не видел.
Я приказал доставить его отдельно от Рыбкина. Уличного связного нельзя было свести с кремлёвским кладовщиком в одной машине, а потом гадать, какую историю они успели придумать вместе. Мастерскую закрыли на опись, хозяина оставили под охраной при собственном инструменте. Вышедший наружу пакет уже не доберётся до следующего адресата. Часть канала была разрезана посередине.
В этот вечер Рыбкин по-прежнему числился на работе. Он уже слышал, что городского посетителя не пустили назад в мастерскую. Бежал бы он сразу, будь случайным посыльным? Остался бы, будь убеждённым участником? Ответы зависели от того, кто предложил ему деньги и куда отправил семью. Крылов показал его расчётную книжку: жалованье было скромным, а дочь нуждалась в лечении. В книжке не было государственной измены. Были строки, по которым умный вербовщик находил человека, готового таскать запечатанные пакеты.
Поскрёбышев принёс сведения из комиссии. Чистовик оставляли на столе перед передачей мне; в той же комнате фотолаборант по разрешению секретаря снимал образец будущих знаков различия. Он внёс в журнал один служебный снимок. Машинистка видела, как он вернулся за стеклом, когда чистовик уже лежал перед ним. Одной разрешённой работой можно было прикрыть вторую. Дата перестала быть загадкой. Осталось выяснить, кто распорядился лишней пластинкой.
Я велел принести оба журнала. Разрешение секретаря стояло на одном снимке. Расход показывал два. Фотолаборант сказал, что вторую пластинку испортил и списал, но испорченного стекла в ящике брака не было. Он назвал того, кто забрал его для уничтожения: Аркадий Рыбкин. Так замкнулась дорога от чистовика до стула. Лаборанта оставили свидетелем под охраной; прокуратура проверит, понимал ли он, что передаёт. Рыбкину уже нечем было объяснять лишнюю пластинку как салфетки.