Страница 4 из 9
В тот день, когда я приступил к написанию этого эссе, я услышал по радио в машине, что от тридцати пяти до шестидесяти двух процентов американцев верят в то, что инопланетяне высаживались на Земле. Опросы дают разные цифры, как по-разному описывают и внешность пришельцев: одни зеленые, другие серые, у одних есть уши, у других нет. Но все они – с большими головами. Это сообщение напомнило мне об одном исследовании, которое я видел несколько лет назад: оно касалось числа людей, верящих в Дьявола. Причем не в дьявола как метафору и не в обобщенное понятие зла, а в Дьявола, если можно так выразиться, как существо из плоти и крови – того, кто ходит по земле, выглядит как мы и склонен предлагать хитроумные соблазны и нечестивые сделки. Думаю, верующие представляют себе нечто вроде персонажа, созданного Стивеном Винсентом Бене в «Дьяволе и Дэниеле Уэбстере». Я не помню точных цифр, которые выявил тот опрос, но они были высоки. Не помню потому, что вытеснил их из памяти – или, как теперь говорят психологи, впал в отрицание. Обычная мудрость гласит, что отрицание не полезно для здоровья, хотя очевидно, что у него есть множество преимуществ. Эрнест Беккер объясняет некоторые из них в своей знаменитой книге «Отрицание смерти». Но чтобы с пользой прибегать к отрицанию, необязательно погружаться так глубоко, как Беккер. Если вы американский писатель, который считает себя наследником Просвещения, вам трудно осилить три страницы, если вы со всей решительностью не станете отрицать, что множество ваших потенциальных читателей верят в дьяволов, заключающих сделки.
Отрицание помогает и когда начинаешь размышлять об умонастроении некоторых важных представителей нашей интеллектуальной элиты. Я имею в виду тех, кто попал под дьявольские чары того, что смутно называют «постмодернизмом», и в особенности одной его разновидности – деконструктивизма. Академический долг обязывает меня подробнее остановиться на этом мировоззрении, что я и сделаю в одной из следующих глав. Здесь же достаточно заметить, что в таком способе понимания вещей язык оказывается под глубоким подозрением; его считают едва ли не бредовым. Жан Бодрийяр – француз, что само по себе примечательно – говорит нам, что язык не только ложно представляет реальность, но и самой реальности не существует. (Возможно, это наконец объясняет равнодушное сопротивление французов вторжению немцев во время Второй мировой войны: они просто не верили, что это реально.) В прежние времена мысль о том, что язык неспособен отображать реальность, сочли бы бессмыслицей, если не формой душевного недуга. По сути, это и есть форма душевного недуга. Тем не менее в наше время эта идея стала организующим принципом престижных университетских кафедр. По этой специальности можно защитить докторскую диссертацию.
Разумеется, существует связь между теми, кто верит в инопланетян и дьявола, и некоторыми разновидностями деконструктивистов. Все они – люди, охваченные глубокой растерянностью, и, честно говоря, насмехаться над ними неприлично, тем более что большинство из нас в разной степени страдают тем же недугом. Если бы я знал больше о психологии, возможно, я бы смог дать этой болезни имя. Но я обращусь к поэтам – не за названием, а за подтверждением и за причиной. Йейтс, например, дает точное описание наших заблудших академиков и наших одержимых адептов инопланетной темы: у первых не хватает убежденности, а вторые полны страстной решимости. Вы, конечно, помните, что Элиот писал о полых людях, населяющих бесплодную землю. Оден писал о веке тревоги. Вейчел Линдсей писал о свинцовоглазых людях, которым некому служить. Эдна Сент-Винсент Миллей в своей книге «Охотник, какую дичь ты выслеживаешь?» написала стихотворение, которое затрагивает самый корень проблемы. Вот отрывок:
Нет стана, чтобы соткать факты в полотно, люди, которым некому служить, полые и встревоженные, не доверяющие языку, сомневающиеся даже в самых очевидных свойствах реальности, лишенные убежденности, подозрительные к истине.
Что нам с этим делать? Возможностей много. Среди них – странные и причудливые мечты, которые, кажется, всегда сопутствуют наступлению нового тысячелетия. Кто-то верит, что новая эра знаменует Второе пришествие Христа, кто-то – что она знаменует конец всего сущего, а между этими полюсами бесчисленное множество разновидностей заблуждений. Но наиболее вероятным мне представляется более приземленное объяснение. И оно уже случалось прежде – вне зависимости от того, наступало новое тысячелетие или нет. Я говорю о той растерянности, что сопутствует отсутствию повествования, которое придало бы нашему миру стройность и смысл, – истории, несущей в себе трансцендентное и мифологическое начало. Нет ничего очевиднее того, что нам необходима история, которая объяснила бы, зачем мы здесь, каково наше будущее и многое другое, включая то, где коренится власть. Я пишу эту книгу не для того, чтобы документировать утрату повествования. Я уже делал это, как и другие авторы в книгах, возможно, более удачных, чем мои. К тому же у меня нет намерения писать еще одну унылую книгу о крушении человеческого духа. Однако здесь стоит сказать: когда у людей нет удовлетворительного повествования, порождающего ощущение цели и преемственности, наступает своего рода душевная дезориентация, за которой следует лихорадочный поиск того, во что можно поверить, или – что, вероятно, еще хуже – безропотный вывод, что искать нечего.