Час волка

Кей встала пораньше, направилась в «Риальто» и опросила кассиршу и киномеханика — единственных двоих, кто работал накануне. Ничего особенного они добавить не смогли, кроме того, что погибший был завсегдатаем этого кинотеатра. И они — естественно — не могли назвать имена и адреса других посетителей. Кей сообщила им, что два криминалиста уже в пути и что «Риальто» не сможет открыться для публики, пока они не приедут и не сделают свою работу. Она уехала в сторону мэрии, раздумывая, стоит ли связаться с телепроповедником и узнать, не видел ли он чего или не слышал. Она решила подождать, пока криминалисты и судмедэксперты не представят свои выводы. Вместо этого, вернувшись в офис отдела убийств, она сделала то, на что решилась ночью, пока лежала без сна. Оказать Бобу Озу услугу. И — скорее всего — пустить собственную карьеру под откос. Она поднесла чашку кофе к губам, изучая экран компьютера. Это был список всех дел об убийствах с несколькими жертвами. Сначала она искала Переса и 1995 год. Обнаружив отчёт, она расширила область поиска. Сделав скриншот отчёта и результатов поиска, она нажала на иконку «Поделиться». Ввела адрес электронной почты Боба Оза. Секунду помедлила, а затем кликнула по кнопке «Отправить». Услышала характерный свист улетевшего письма — и словно услышала, как вместе с ним улетучиваются её собственные шансы на повышение.

Она тяжело выдохнула, словно до этого задерживала дыхание. В общем зале отдела стояла почти полная тишина; единственным звуком, который слышала Кей, был голос Джо Кьоса, сидевшего через несколько столов от неё и говорившего по телефону. Похоже, он отрабатывал какую-то наводку. И ей самой нужно было проверить одно сообщение, прежде чем уйти на выходные. Она посмотрела на часы. Поездка в Сидар-Крик к женщине, позвонившей с возможной зацепкой, субботним утром должна была занять не более сорока пяти минут.

Она уже направлялась к выходу, когда её словно что-то обожгло; она остановилась, развернулась и зашагала обратно к новому кабинету. К своему удивлению, она увидела, что покраска закончена. Банки и кисти исчезли. Она почувствовала смутное разочарование, но отмахнулась от него и вышла из здания.

Мэр Миннеаполиса Кевин Паттерсон разглядывал себя в большом зеркале спальни. В целом он остался доволен. Если камеры не установят слишком низко относительно трибуны, первые признаки второго подбородка не попадут в кадр. Волосы начинали редеть и седеть, да и сам он прибавил пару-тройку фунтов после переезда в самый просторный кабинет мэрии. Но в общем и целом возраст его щадил, не так ли? Многие искренне удивлялись, когда он говорил, что разменял шестой десяток, и уж точно не каждого можно было заподозрить в банальной лести мэру. Ладно, пускай у него не было стати политиков, которых народ любит всем сердцем. Или их харизмы. Но он знал: если правильно разыграть эту партию, место в Палате представителей будет у него в кармане.

— Только не красный галстук, — прервала его мысли Джилл. Его жена только что вошла в комнату, поправила узел и смахнула перхоть с его пиджака. — Как насчёт синего в чёрную полоску?

Кевин Паттерсон выбрал красный, потому что где-то вычитал: это так называемый галстук силы и власти, подающий подсознательный сигнал о том, что его владелец силён, держит всё под контролем и знает, что делает. Он понимал, что в итоге всё равно наденет галстук, предложенный Джилл, но мог, как и всегда, перед тем как уступить, сделать сам путь к этому чуть более занятным.

— Ты имеешь в виду, что иначе люди решат, будто их мэр переметнулся к республиканцам? — спросил он. — Или потому, что красный сделает меня более заметной мишенью?

— Кевин!

Он усмехнулся.

— Ну не заводись, дорогая. Посчитай охранников на улице — их вдвое больше обычного. Думай о хорошем. Говорят, на стадионе аншлаг, а всё, что от меня требуется, — сказать им ровно то, что они хотят услышать. Действующий мэр, купающийся в овациях, — как часто такое случается? Даже солнце светит. Знаешь что, Джилл? Думаю, этот денёк будет чертовски удачным.

Она рассмеялась, потрепала его по щеке, ослабила узел красного галстука и бросила его на кровать.

— Ты прав, — сказала она, открывая шкаф и доставая синий галстук. — Это будет отличный день. Только подумай: к тому времени, как мы все соберёмся днём, Квентин уже вернётся домой.

Дверь в их спальню распахнулась.

— Мам, Сири врёт, она говорит, что сегодня с нами в машине поедут двое охранников! — Это был Саймон, восьмилетний мальчик, самый младший из их четверых детей. Старшие трое были близки по возрасту, и когда родился Саймон, Сири, которой сейчас было четырнадцать, пришлось нелегко: ей никак не хотелось уступать статус младшего ребёнка в семье вместе со всеми полагающимися привилегиями.

— Сири говорит правду, — сказала Джилл. — Пойдём, Саймон, давай возьмём твою куртку, и мы поедем забирать Квентина.

— А где тогда буду сидеть я?

— На своём обычном месте.

— А куда едет папа?

— Папа едет выступать с речью, — сказала Джилл.

Кевин состроил в зеркале уморительную гримасу, изображая оратора, и Саймон рассмеялся. Джилл поцеловала мужа в щёку, и вскоре мэр услышал голос Саймона, спускавшегося вместе с матерью по лестнице:

— А можно Квентин переночует сегодня в моей комнате?

— Придётся вам с Сири бросить монетку.

— Нет, она жульничает!