Страница 71 из 122
Я выключил телефон. Понаблюдал за рыбкой, плавающей в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Затем я перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голым на металлическом стуле. Твоя грудь, горло и лоб были стянуты ремнями. Руки были привязаны к подлокотникам, а ноги — к ножкам стула. Ты сидел так уже три недели, и твоя кожа и волосы покрылись белым слоем инея. За ремнём на груди я едва мог разглядеть татуировку в виде «Узи», обведённого сердечком. Именно из этого оружия ты стрелял в «McDeath». Другие пули убили Монику и Сэма, но именно пули из твоего «Узи» отняли Анну на шестом году её жизни. Когда я заманил тебя сюда, ты даже не узнал меня — ведь прошло столько лет. Да и тот вечер в «McDeath», вероятно, запомнился тебе куда меньше, чем мне. Я показал тебе здесь всё, показал то, за чем ты пришёл, предложил кофе, и только когда дурман в кофе рассеялся и ты очнулся привязанным к этому стулу, я раскрыл тебе, кто я такой. И какие у меня на тебя планы. Говорят, у психопатов порог боли и страха выше, чем у обычных людей. Возможно, это и правда, ведь только когда я натянул резиновые перчатки, надел защитные наушники и достал замораживающий спрей и нож, в твоих глазах наконец появился страх. Вот тогда-то ты и захотел поговорить, объяснить мне, что всё это было случайностью. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл это дело — высокий блондин по прозвищу Молочник, — был на содержании у Дай-Мэна и представил всё так, будто это дело рук другой банды. Это была лишь шитая белыми нитками ложь отчаявшегося человека, и я вонзил иглу тебе в ухо, скорее всего, проткнув барабанную перепонку, и сказал, что если продолжишь врать, следующим на очереди будет второе. Ты клялся, что это не ложь, что Дай-Мэн и Молочник угрожали убить тебя, если ты заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты продолжал твердить одно и то же, снова и снова, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я поверил тебе. Высокий блондин. Это мог быть только детектив Олав Хансон — тот самый, что утешал меня после того, как принял мои показания, и обещал найти тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Дай-Мэн, и, когда ты ответил, спросил, не шутишь ли ты. Я знал, что это за место, но ты сказал, что это чистая правда, что он обожает подобные вещи и подсел на них так же прочно, как его клиенты на крэк. Я думал об этом, когда принялся резать тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Лишь когда я надрезал тебе горло, ты больше не смог сдерживаться. Но начав кричать, ты умолкал лишь в те короткие промежутки времени, когда терял сознание. В последние минуты своей жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы того, кто знает: уже слишком поздно, он уже мертвец.
Ты сидел здесь на стуле потому, что у тебя был «Узи» — автоматическая машина для убийства, которую ты купил совершенно легально в одном из западных штатов; оружие, которым никто никогда не пользовался, чтобы защитить свою семью от грабителя или свою девушку от насильника, или чтобы добыть свежей оленины к обеденному столу. Конечно, как твердят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди, которые его держат. Они думают, достаточно просто следить, чтобы оно не попадало в руки плохим парням. Если бы это предположение было верным, то получалось бы, что почти все плохие парни в мире живут в Соединённых Штатах, на долю которых приходится девяносто процентов всех молодых жертв преступлений с использованием огнестрельного оружия среди двадцати двух богатейших стран мира. Что такое свобода? Иметь право владеть оружием, созданным для убийства людей, только потому, что у парня рядом с тобой оно тоже есть? Или это возможность не иметь оружия, будучи твёрдо уверенным, что у парня рядом с тобой его тоже нет? Я видел, как страх побеждает здравый смысл, как при твоём социально-экономическом положении, твоём образовании и твоих плохих генах ты был лишь первым механическим звеном в создании оружия, которое уже выстрелило к тому моменту, как попало к тебе в руки. И то, как ты — подчинённый законам психологии и экономики точно так же, как детали оружия подчинены законам физики, — нажал на спуск, было лишь одним звеном в неостановимой цепи реакций. Но всё начинается с тебя. С центра, с точки, в которой камень впервые касается воды. И круги расходятся по тихой тёмной воде. Продавец оружия. Оружейный активист. Те, кто стоял за спиной убийцы. Власти. Исполнительная власть. Круги расходятся всё шире. И шире.
Я вылил воду из стакана. Рыбка забилась, заплескалась на верстаке и раздулась. Защитный механизм. Не для того, чтобы напугать размерами, а чтобы её было труднее проглотить.
Закончив дела, я ушёл, повернул ключ в навесном замке, прошёл через большую общую мастерскую, вышел за дверь и углубился в лес, окружавший невысокий одноэтажный дом. Мы сняли его за бесценок, часто зависали здесь и изучали работы друг друга. Детям тут безумно нравилось — и лес, и все эти странные экспонаты внутри. По вечерам мы устраивали вечеринки, всей нашей компанией. Разговаривали о будущем, о том, как добьёмся успеха, как завоюем весь мир. Однажды мы с Моникой провели здесь ночь. Думаю, именно в ту ночь мы и зачали нашего мальчика. Но Моника говорила, что ей никогда ещё не было так страшно, потому что я сказал ей, что это волчьи края. И теперь, как я читал, они вернулись. Волки пришли, художники ушли, и остался только я.
Узкая тропинка вела вниз к главному шоссе, где была припаркована машина. Идти было около мили, но я не хотел, чтобы кто-то видел или слышал, как я прихожу и ухожу. Так что сегодня мы с Моникой собирались спать прямо здесь, под открытым небом, совсем как тогда.
Я тихо забрался в спальный мешок, уложенный на подстилку из сосновых веток под деревом, и посмотрел на звёздное небо. Искал её. Искал то, что было начертано мерцающими буквами и символами — то, чего не разглядеть над городом.