Страница 64 из 122
Боб наблюдал, как двое бойцов подсаживают О’Рурка, пока тот не ухватился за что-то внутри шахты и не втянулся внутрь. Как только он оказался наверху, ему передали шлем с фонариком и налобной камерой, а также пистолет.
— Соблюдать радиомолчание? — спросил один из бойцов.
— Если он там, он услышит моё приближение за милю, — ответил О’Рурк. — Просто слушайте эфир, я постараюсь устроить вам хорошее шоу.
Послышался скрежет в трубе, а затем О’Рурк скрылся из виду. Один из спецназовцев держал телефон, вокруг которого сгрудились остальные. Боб подошёл и заглянул в экран. От одного этого зрелища у него начался приступ клаустрофобии. В луче света от камеры О’Рурка были видны лишь его руки и цилиндрические стены шахты, да время от времени в колеблющемся свете мелькал пистолет, зажатый в руке. Тяжёлое дыхание и кряхтение становились всё громче, заглушая любые звуки, которые мог издавать поджидавший его беглец. Время от времени О’Рурк замирал, и тогда все затаивали дыхание. Но слышен был лишь монотонный гул.
— Впереди вентилятор, — прошептал О’Рурк.
Вскоре сгрудившиеся вокруг телефона увидели то же самое: большой вентилятор в конце шахты, где она разделялась влево и вправо в виде Т-образного перекрёстка.
— Должно быть, он выбрался через него, — сказал О’Рурк. — Вентиляционные каналы в другую сторону сужаются.
Командир штурмовой группы несколько раз навалился на вентилятор, пока тот не распахнулся на петлях наружу. Он высунул голову. На экране Боб увидел пустынный задний двор с грузовиками и закрытыми на ночь погрузочными доками. Во двор с хрипящими рациями и обнажённым оружием в руках выбежали двое патрульных.
— А Гомес, похоже, парень крепкий, — заметил О’Рурк, наклоняя голову так, чтобы зрители у экрана могли оценить высоту: до асфальта было не меньше двадцати пяти футов. — Он либо умеет правильно группироваться при падении, либо прямо сейчас ковыляет где-то неподалёку со сломанной ногой.
Я быстро шёл по улицам центра города, лавируя между пустыми офисными зданиями, мимо безлюдных подворотен, где после наступления темноты было небезопасно. Но я не боялся. Больше нет. Бояться следовало им. Мой учащённый пульс говорил лишь о том, что я жив, что я способен чувствовать — и это происходило со мной впервые за долгое время. Это было опасно, упоительно опасно. Единственное, что меня беспокоило, — я сделал эту игру чуть более захватывающей, чем следовало. Словно что-то внутри меня хотело дать им шанс меня остановить. Но действительно ли я этого хотел? Конечно нет. Я сам поставил перед собой задачу. Или нет? И вообще, я ли был тем, кто возложил на меня эту миссию? Я знал лишь одно: дело должно быть доведено до конца. Я не должен поддаваться искушению покоя — искушению наконец-то уснуть в одной постели с тобой, любимая, и обнять наших детей. И я не должен позволять себе отвлекаться на моральную щепетильность и близорукость. Общая сумма страданий всех невинных людей в случае провала моей миссии окажется неизмеримо больше той боли, которую она причинит горстке случайных жертв. Мне нужно взять волю в кулак. Осталось всего два дня.
Навстречу мне по тротуару шла семья. Они разговаривали, смеялись и выглядели счастливыми — возможно, возвращались из кино или поужинали в ресторане. Наверное, они думали, что с ними не может случиться ничего плохого, ведь они всё делают правильно: усердно работают, помогают общине, поддерживают тех, кому в этой жизни приходится тяжелее.
— Ола, — окликнул я их, проходя мимо. Но ответа не последовало — лишь удивлённые взгляды, словно они пытались понять, не шутка ли это.
Я сглотнул. Нужно сохранять предельную концентрацию. Расслабляться нельзя. Малейшая ошибка может погубить всё дело. Ну а потом... потом пусть всё катится к чертям.