Страница 50 из 122
Глава 21
«Саутдейл-центр», сентябрь 2022 года
Мы стоим на красный свет в Эдине — технически это уже другой город. Таксист, которого, как я выяснил, зовут Габриэль, говорит, что, по его мнению, мэр Эдины норвежского происхождения. Меня же куда больше тревожит то, что я не узнаю окрестности. Что случилось с моим «Саутдейл-центром»? Габриэль объясняет, что теперь его не видно за новыми зданиями, но он всё ещё на месте, прямо за ними. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида.
— Почему вы выбрали именно эту историю? — спрашивает он.
— Я пишу детективы, — отвечаю я.
— Ну а я вожу такси, — говорит он. — Но я же не еду в Нью-Йорк, чтобы кружить там по незнакомым улицам.
Я киваю. Медлю. Но почему бы и нет? Откашливаюсь.
— Герой этой истории — если его можно так назвать — был моим двоюродным братом. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то рассказал его историю.
— Был? То есть его уже нет в живых?
Я ничего не отвечаю.
— На книгах можно разбогатеть?
Я качаю головой.
— Но на жизнь хватает.
— Рад за вас. Вы всегда хотели этим заниматься — писать детективы?
— Нет. Я учился на священника.
— Серьёзно? Разве это не странно? Чтобы священник писал о жутких убийствах?
— Не так странно, как может показаться. Может быть, вы слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. Именно он сформулировал десять заповедей детективного романа.
Габриэль качает головой.
— В духе «не убий»?
Я невольно смеюсь.
— Скорее в духе: убийца должен появиться в самом начале истории, но нам запрещено заглядывать в его мысли.
— И вы следуете этой заповеди?
— Вовсе нет. Я позволяю читателю следить за мыслями убийцы — так, как, по моему мнению, он должен был мыслить в то время. Но ведь я пишу документальный детектив, а не классический роман. Да и заповеди Нокса не стоит воспринимать всерьёз. Пятая заповедь гласит, что в истории не должно быть китайцев.[29]
— И в вашей истории есть китаец?
Я задумываюсь.
— Нет, пожалуй, нет.
Загорается зелёный свет, и Габриэлю приходится сосредоточиться на дороге.
И он оказывается прав: внезапно мы уже на месте.
Я узнаю эти невысокие здания и огромные парковки вокруг них. Когда я приезжал сюда мальчишкой, «Саутдейл-центр» казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что «Саутдейл» не такой уж и большой торговый центр — если сравнить его, к примеру, с «Уэст-Эдмонтон-Моллом», который по площади превосходит самое маленькое государство в мире. Но когда в 1956 году «Саутдейл» распахнул двери, это положило начало новому типу городской застройки, который вскоре охватил всю страну, а со временем — и весь западный мир. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший «Саутдейл» и ещё полсотни торговых центров, бежал из страны, когда Гитлер аннексировал Австрию в 1938 году. Он прибыл в Нью-Йорк с восемью долларами, не зная английского, но имея диплом архитектора и идею строительства небольших городских центров, где у жителей под рукой было всё необходимое: почта, пекарни, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и очевидна ирония в том, что убеждённый социалист и урбанист Грюн оказался — по мнению моего дяди — виновником постепенного разрушения того Миннеаполиса, в котором тот вырос: яркого, живого мегаполиса с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, высасывающими жизнь из городов и оставляющими после себя лишь умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, страдающий от нехватки общественного транспорта и простого человеческого тепла — скопище холодных замков из камня и стекла, где люди работали в офисах, но откуда бежали со всех ног, стоило рабочему дню закончиться. Помню, как-то раз дядя сказал моему отцу, что торговые центры вроде «Саутдейла» плодят психопатов — бог весть, что он под этим подразумевал. Впрочем, дядю наверняка бы утешило известие о том, что Грюн раскаялся в своих грехах и искупил вину, вернувшись в Австрию, чтобы проектировать пешеходные зоны в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление по поводу того, во что превратились его торговые центры.
Что до меня, я обожаю торговые центры.
Я никому об этом не говорю, но до сих пор испытываю частицу детского восторга, заходя в эти буйствующие красками джунгли, где всё кричит на тебя, все на тебя охотятся, а муравьиные вереницы людей поднимаются на эскалаторах навстречу новым мирам. Это похоже на компьютерную игру. Там, где дядя и отец видели лишь вульгарное потребительство, я чувствую радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков. Я иду сквозь этот Эдем соблазнов и греховных призывов, представляя, какой могла бы быть моя жизнь, владей я той или иной вещью, и смакуя волнительное предвкушение возможного Грехопадения библейских масштабов — даже если в моём кармане нет ни кроны, ни доллара.
Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Шесть женщин в красных футболках с плакатами в руках стоят под деревьями на краю площадки. Я направляюсь к ним. Они объясняют, что это забастовка медсестёр из женской больницы на противоположной стороне улицы. Я указываю на крытую парковку рядом с больницей и спрашиваю, могут ли они рассказать что-нибудь о том, что здесь произошло.
— А что случилось? — спрашивают они.
Я объясняю, но они никогда не слышали об этом инциденте. Шесть лет — долгий срок, говорят они. До пандемии, до Флойда
Я благодарю их и ухожу. Закрываю глаза под солнцезащитными очками и глубоко вдыхаю воздух, надеясь, быть может, вдохнуть воздух своего детства. Открытые окна машины, запах выжженных солнцем полей Миннесоты, дым от отцовской сигары с водительского сиденья. Но прежде всего — аромат свежеиспечённых пончиков из «Саутдейл-центра».