Час волка

Глава 56

Отъезд, сентябрь 2022 года

На этом история заканчивается. Точка. Больше ничего нет. Потому что истории не похожи на жизнь, которой всегда есть что предложить.

Так что я не знаю, что ещё жизнь приготовила для Кей Майерс, — известно лишь то, что спустя шесть лет после дела Майка Лунде она возглавляет убойный отдел и живёт с коллегой помладше.

Не знаю я и того, что жизнь приготовила Брентону Уокеру. Какое-то время он был наиболее вероятным кандидатом на пост следующего шефа городской полиции, пока онкологический диагноз не заставил его сбавить обороты.

Гектор Херрер полностью поправился и теперь работает на губернатора Миннесоты.

Кевин Паттерсон в итоге оказался в Вашингтоне, округ Колумбия, — не как политик, а как высокооплачиваемый лоббист сельскохозяйственного сектора. В Сенат он так и не попал, что некоторые комментаторы связывали с ущербом, нанесённым его репутации лоббистами НРА после того, как он изменил свою позицию по вопросу контроля над оружием.

Но Марко Данте жизнь больше ничего не могла предложить. Его выписали из больницы через неделю после драматической развязки дела Майка Лунде. Два дня спустя он подошёл к своей машине, припаркованной возле жилого комплекса в Джордане. Был полдень, и вокруг никого не было, когда он отпирал автомобиль. Он не заметил лёгкого рывка двери при открытии и не разглядел две лески, обмотанные вокруг внутренней дверной ручки. К противоположным их концам были привязаны две чеки, которые Данте только что выдернул из двух ручных гранат, заложенных под педалями так, чтобы при нажатии на них он давил на предохранительные рычаги. Данте завёл машину. Он нажал ногой на педаль, почувствовал сопротивление, а затем — как оно исчезло. В этот миг он понял: что-то не так. Посмотрев вниз, на пол между ног, он увидел одну из собственных гранат с лежащим рядом рычагом. Человек более худощавого телосложения, чем Марко Данте, возможно, успел бы выбраться. Но если сделать и без того короткую историю ещё короче: жизни больше нечего было ему предложить.

Тем, кто считал, что от жизни ему уже нечего ждать, был Боб Оз. И как же сильно он ошибался! Я толкаю дверь мастерской «Town Taxidermy», и вот он. Рыжие волосы поредели по сравнению со снимками тех лет, на лице прибавилось морщин. Но кашемировое пальто всё то же, и на миг мне кажется, что человек, неподвижно сидящий на стуле между вставшим на дыбы медведем и прыгающей рысью, превратился в Боба Оза, о котором я писал в своей истории: превращённый в чучело, застывший во времени, замерший посреди движения. Но затем — когда над дверью звякает колокольчик — он оборачивается, его глаза загораются, а лицо расплывается в улыбке.

— Хольгер! — говорит он, поднимаясь на ноги.

За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями электронных писем и провели долгие часы перед экранами, общаясь друг с другом. Я предлагал ему процент от любых гонораров с продаж моей книги, но он отказался, заявив, что наши беседы стали для него бесплатной терапией. Боб стал тем, кого я могу назвать другом. Хотя лично мы встретились впервые, крепко обняться кажется совершенно естественным.

Они с Лизой переехали в небольшой дом в — какая ирония — Чанхассене, всего в двух улицах от дома, где живёт Эмили. Он ушёл из полиции и теперь работает начальником службы безопасности в технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лиза родила им сына, и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лизе предложили за бесценок забрать обанкротившийся бар в центре города. Пивовары даже готовы приплачивать ей, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признавался, что порой скучает по работе в полиции, но решение уйти остаётся одним из немногих, о которых он никогда не жалеет.

Мы садимся. Немного беседуем о семейных делах, а затем я говорю:

— Значит, именно здесь вы с Майком сидели в тот последний раз?

— Прямо здесь.

Мы умолкаем. Я смотрю на улицу, пока эта сцена прокручивается у меня в голове.

— Должно быть, тебе было страшно, — говорю я.

— Вообще-то нет. Он был так спокоен. И кругом стояла такая тишина. Словно в… словно в церкви.

— Понимаю.

— Ты уже побывал на кладбище Лейквуд?

Я киваю. Менее двух часов назад я стоял вместе с его сестрой Эмили у могилы, где похоронены Майк и его семья. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле для Майка жизнь подошла к финальной точке задолго до этого.

— Ты говорил мне, что помнишь Майка счастливым, — произносит Боб. — Мне так и не удалось увидеть эту сторону твоего кузена.

Я киваю.

— Мы часто выпивали в Динкитауне. Я, он и Моника — любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила с собой подругу, в которую, как они надеялись, я влюблюсь. Я никогда не встречал человека с такой верой в существование глубокой и прочной любви. Я имею в виду не наивную веру, а… ну, непреодолимую убеждённость в том, что она существует, вопреки негативному опыту большинства.

— Я понимаю, о чём ты, — с кривой усмешкой произносит Боб.

— А что ты думаешь о любви?

— Что я думаю о любви? Я думаю, — он почёсывает за ухом, — что изредка, среди всей этой череды мелких увлечений, случается большая любовь. Но на радаре она не обязательно выглядит такой уж огромной, так что нужно держать ухо востро. И ещё — что иногда маленькая любовь может вырасти, если за ней правильно ухаживать и подпитывать её.

Я долго смотрю на него.

— И это была твоя коронная фраза, когда ты был Бобом-на-одну-ночь и клеил девчонок?

Боб громко смеётся.

— Боб-на-одну-ночь был свиньёй. Но у него были принципы, и он никогда не использовал слово «любовь». Право произносить его заслужил только новый Боб.

Дверь мастерской открывается, и входит молодой человек в синем фартуке; он стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец заведения, и из нашей переписки я знаю, что когда он учился на таксидермиста в Айове, на курсе было всего трое студентов. Но он с оптимизмом смотрит в будущее бизнеса и считает, что клиенты постепенно возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде делал свою маску, и он проводит нас в препараторскую, где на подставке закреплена голова оленя.

Алан объясняет, что процесс мало чем отличался бы, если бы речь шла о человеческой голове. Я делаю пометки, пока он демонстрирует, как вначале острым ножом делается Y-образный разрез на затылке.