Забытое имя

18.

***

Катя осторожно, чтобы не разбудить Элину, убрала прядку волос с её лба. Девочка чуть поёрзала во сне, причмокнула и снова затихла. В комнате было тихо, только где-то за дверью тихо ходила по дому Мари. Катя взглянула на дочь, пусть спит, спит и не думает, что мир вот-вот развалится.

Она опустилась на край кровати, чувствуя, как ноги больше не держат. Хотелось просто закрыть глаза и не открывать их, пока всё это не закончится. Но вместо темноты в голове крутились одни и те же слова, будто какая-то прилипчивая песня с грустным мотивом:

«Проходят дни, и числа сливаются с числами… И жить без тебя теряет смысл, но и с тобой — вечный компромисс…»

Катя стиснула пальцы в кулаки, пытаясь вытолкнуть эти мысли. Это не про любовь, твердила она себе. Это про привычку бояться. Про то, как годами училась угадывать его настроение по шагам в коридоре. Про то, как каждый раз, когда он возвращался, она сначала надеялась, что сегодня будет по-другому, а потом просто ждала, когда закончится эта минута.

«Гоню я тебя из памяти… и тут же молюсь: приди, вернись и не уходи…»

Она резко встала, подошла к окну и отодвинула занавеску. За стеклом была тёмная улица, редкие фонари и тишина, которая казалась почти чужой после всех этих лет, когда любой шорох мог стать началом беды.

Нет. Эти слова больше не про неё. Пусть они останутся там, в той жизни, где она ещё пыталась верить, что компромисс — это тоже способ держаться на плаву. А сейчас… сейчас ей нужно думать только об одном: как сберечь Элю. Как сделать так, чтобы девочка никогда не училась угадывать шаги.

За окном на повороте мелькнули фару и машина подъехала к дому. Катя встрепенулась, но тут же успокоилась, увидев появившуюся из машины Агнешку. Развернулась и вышла из комнаты.

***

Катя неспеша спустилась по лестнице и, зайдя в гостиную, остановилась на пороге. Из неё словно выбило дух. Там стоял Герман — и, едва увидев её, он озарился таким радостным светом, будто весь дом вдруг стал светлее.

У Кати внутри что-то дрогнуло и сжалось: эта его улыбка была из той жизни, где ей ещё разрешалось на неё надеяться. А он шагнул к ней, широко улыбаясь, будто она была для него самым хорошим, самым долгожданным событием за долгие дни.

— Аня! — выдохнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Герман… — Её голос словно охрип, слова застряли в горле, а слёзы потекли внезапно, без предупреждения, обжигая щёки. Она не успела их удержать. — Герман, прости меня! Прости меня за всё!

И она упала на колени, будто ноги больше не могли держать эту тяжесть.

Герман на секунду замер — только на секунду, ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать, что сейчас нельзя стоять. Он поспешил к ней, опустился рядом, бережно, но твёрдо поднял её, обнял, прижал к себе.

- Анюта, не плачь.Все хорошо.

Агнешка стояла у стола, держа в руках телефон и смотрела на них так, будто перед ней вдруг начали двигаться детали пазла, но складываться они отказывались. Её взгляд метнулся от Германа к Кате, потом обратно, брови сошлись в одну жёсткую линию.

— Какая ещё Аня? — голос Агнешки прозвучал тихо, но твёрдо, как лезвие. — Кать… ты чего? Ты же Катя!?

Мари, которая все слышала и не понимала, что происходит внимательно посмотрела на Катю и в её глазах не было ни удивления, ни мягкости — только острая, звериная настороженность.

— Это что за игры? — спросила Мари спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Сначала ты говоришь, что тебе нужна помощь. Я из-за тебя ругаюсь с мужем, везу тебя сюда, будто за нами черти гонятся, а теперь ещё и имя у тебя чужое?

Герман замер, улыбка медленно сползла с лица, как будто он вдруг понял, что шагнул не туда. Он перевёл взгляд с Агнешки на Мари, потом снова на Катю — и в его глазах мелькнуло робкое сомнение.

— Я… — Катя сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось сказать «да, я Аня, оставь это», хотелось удержать эту секунду, где он смотрел на неё без тяжести прошлого. Но она не могла солгать им всем сразу. — Я… в парке, когда ты спас Элину… я боялась и не хотела, чтобы ты меня узнал. Поэтому сказала, что я Аня. В тот момент я очень боялась быть Катей. Я боялась что ты вспомнишь, как я предала тебя... тебя и нашу дочь...

— Предала… — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус, и оно ему не понравилось. — Ань… Кать… я ничего не помню. Ни предательства, ни того, что было между нами. Только парк… — и вдруг его осенило. — Мою дочь? Значит, это о тебе говорил Жора. Ты моя бывшая жена?

Катя кивнула. Слёзы текли по щекам, и она тихо всхлипывала, но теперь уже не пыталась спрятать лицо: пусть видят, какая она — сломленная, виноватая, но не сдавшаяся. Герман стоял как оглушённый, пытаясь устоять в новом мире, где пол ушёл из-под ног. Он машинально провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть эту растерянность, но она не стиралась.

Агнешка медленно положила телефон на стол. Её пальцы чуть дрогнули, но голос остался твёрдым:

— Значит, так. Я пока мало понимаю, что у вас тут происходит, но я скажу коротко и быстро.Катя, твой нынешний муж подал в розыск: выставил тебя сумасшедшей нянькой, которая украла ребёнка. У него связи, у него люди, и он не остановится, пока не найдёт. Мы приехали сюда не чай пить — мы приехали, чтобы понять, что будем делать дальше.

Мари поставила чайник и подошла ближе. Она не стала обнимать, не стала гладить по плечу — в её взгляде была та самая материнская строгость, которая не даёт рассыпаться от слабости.

— Ты сказала: «Мне страшно». И я поверила. А теперь выясняется, что за тобой не просто муж, а хищник, который сам пишет правила.

Катя сжала кулаки, но на этот раз не чтобы удержать слёзы, а чтобы удержать себя. Молча кивнула.

— Я не хотела втягивать вас, да и вобще никого. Ещё утром я даже не представляла, как повернётся судьба. Сегодня я столкнулась со всеми своими страхами сразу. Но я поняла одно: если я останусь, Эля будет видеть перед собой только «удобную» мать — ту, которую можно пинать, объявлять сумасшедшей, устраивать на неё охоту. Я не хочу, чтобы моя дочь росла с этим как с нормой

Герман медленно кивнул, будто каждое её слово падало на какую-то твёрдую, надёжную опору внутри него. Он посмотрел не на Катю, а чуть мимо неё, в точку, где собирался план. И когда заговорил, в его голосе уже не было растерянности — только холодная собранность человека, который берёт ответственность, даже если не помнит всех причин.

— Где Эля?

— Спит, — тихо ответила Катя. — Мы её не будили. Пусть она отдохнёт.