Страница 496 из 558
— Нет, братцы, — сказал бородатый Паша. — Я удивляюсь, сколько у нас там лесов. А водка была по талонам. Я так полагаю, не можешь организовать людям сносную жизнь, не занимай место. Иди туда, где ты пользу принести можешь. Как киоски открыли, так изобилие и началось. И «Распутин» двумя глазами подмигивает, и «Петр» тебе с витрины улыбается. От одного только перечисления сортов слюна выделялась!
— А сюда ты как попал? — спросил Антон Иванович.
— По ошибке, — сказал Паша. — Пришли мы с друганом к киоску на проспекте Металлургов. Друг говорит, давай «Белого медведя» возьмем? Мне бы, дураку, согласиться, а я «Александром-2» прельстился. Литровая бутылка против ноль седьмой, а цена даже дешевле.
Сели мы с друганом в закуточке укромном, выпили по стаканчику, и вдруг все вокруг нас темнеть стало. Друг мне и говорит: «А ведь мы с тобой слепнем, Паша!»
— Вы сразу и завязали! — насмешливо и надменно сказал Саморуков, грызя кусок земли.
— В том-то и дело, что не бросили! — горячо возразил бородатый рассказчик. — Нашли на ощупь бутылку и допили. Думали, развиднеется...
— Развиднелось? — добродушно поинтересовался Антон Иванович.
— Друга в реанимации откачали, — со вздохом сказал рассказчик. — А со мной не получилось. Говорят, пожадничал малость. Если бы на стакан меньше выпил, они бы и меня откачали. Но я не жалею! Мне здесь даже лучше. И водка здесь не в пример качественнее! Дружка жалко. Хороший мужик был. Анекдотчик! С ним мы бы здесь животики от смеха надорвали!
— Жадность тебя сгубила! — наставительно сказал Антон Иванович. — Мы с мужиками, когда я в овощном грузчиком работал, последнюю конфетку и ту поровну делили. А ты воспользовался слепотой товарища, решил на халяву побольше урвать. Вот оно тебе и вышло боком!
— Как же! — расплылся в улыбке его собеседник. — Зато теперь вот в Раю живу. Выходит, Бог увидел мои страдания и пожалел.
— Мужики! — прервал неторопливый разговор товарищей Севырин. — Я вижу, вы тут уже обвыклись. Расскажите про порядки местные, про распорядок дня...
Антон Иванович покосился на дремлющего Саморукова. Тот на слова нового члена райского сообщества не отреагировал, и Антон Иванович воспринял его молчание как руководство к действию.
— Как ты понимаешь, Бог людей жалеет, — начал он обстоятельно. — Вот он и сделал так, чтобы загробный мир соответствовал представлениям человека. Вот, скажем, есть люди, которые Ада боятся. И представляют они себе этот Ад как место, где котлы со смолой стоят, гвозди, скажем, в задницу забивают. Значит, можешь не сомневаться, именно для них такое место и есть. Все им там будет — и смола, и сера. Согласно их представлениям. А другой ни во что не верит. Так для него все со смертью и закончится. Ну, и про нас теперь. Если ты в свою душу заглянешь, то сам увидишь, что ты себе Рай именно таким и представлял — чтобы водки вдоволь, закуси хватало и чтобы хорошие собеседники всегда рядом были. А раз ты его таким и представлял, то чему удивляться — именно здесь ты и должен был оказаться.
А что касается здешних порядков... Ну, тут все просто. Не плюй, если по морде схлопотать не желаешь. Выпить хочется? Пей, сколько душа твоя пожелает. Выпил, можешь закусить. Ломай кусман и ешь на здоровье. И никаких ограничений. Утром встаешь, чувствуешь, что в Раю. На Земле как? Проснулся, башка с похмелуги трещит, а в кармане — вошь на аркане. Сиди и думай, где денег на опохмелку взять. А здесь! Здесь утром проснешься — никакого похмелья. Свеж как огурчик и снова готов к употреблению
— И молиться не надо? — удивился Севырин. — А я думал, что в Раю только и делают, что на арфах лабают да псалмы распевают.
— Распивать здесь, конечно, распивают, — согласился Антон Иванович. — Но во всем остальном здесь, дружище, свобода совести. Никто тебя не неволит. Хочешь, молись, не хочешь молиться — и не надо!
— А вот если я, предположим, пить не захочу?
После этих слов Севырина до того лежавший неподвижно Саморуков открыл глаза, приподнявшись на руке, внимательно посмотрел на возмутителя спокойствия. Нехороший глаз был у лидера, оценивающий.
— То есть как это, не захочешь? — удивился Антон Иванович. — По болезни, что ли? Так здесь, дружище, не болеют! Говорю тебе, здесь даже похмелья не бывает, сколько бы ты ни выпил! Ты же не атеист какой, не агностик. Я же по глазам вижу, что ты порядочный человек, жизнь прошел от «Солнцедара» до «Пшеничной» и обратно!
— Нет, я не про то, — нетерпеливо сказал Севырин. — А если я не хочу пить? Тогда как?
Три пары внимательных и почти трезвых глаз уставились на него.
— Гнать его надо! — пробормотал внятно Саморуков. — Влипнем мы с этим типом в неприятности!
— Да ты, Сашок, экстремист! — протянул Антон Иванович и неприязненно оглядел Севырина. — Ты себе там случаем эспераль не вшивал? Не кодировался часом? Или ты неверующий?
Новые товарищи смотрели на Севырина недружелюбно, и он поспешил объясниться.
— К примеру я! К примеру, мужики!
Саморуков моментально потерял к нему интерес и снова лег на спину, глядя в чистую синеву неба.
— Ты, Сашок, не заговаривайся, — ворчливо заметил Антон Иванович. — Все потрясения общества всегда с глупых мыслей начинаются!
— А речка здесь такая одна? — перевел Севырин разговор на безопасную тему.
— А это пускай тебе Пашка расскажет, — сказал Антон Иванович. — Он у нас путешественник. Нам с Николаем Петровичем летать некогда. Тут так, чуть зазеваешься, тут же твое насиженное местечко другие займут. Ищи тогда новое. Найдешь, а там и водочка потеплее, и берег менее вкусный. А Пашка у нас вылитый Марко Поло, ему бы только по чужим землям полазить.
Павел задумчиво скреб бороду.
— Речек, как ты спросил, здесь до черта, — сказал он, дождавшись окончания саркастического монолога товарища, — только вот все они здесь по рангам расписаны. Опять же согласно нашим представлениям. Мы с тобой, к примеру, на «Пшеничной» воспитаны. Поэтому все мы на этой речке и кантуемся. А есть мужики, которые в жизни коньячком баловались, ниже «Смирновской» не опускались. Так у них и планка повыше будет. Ну, и есть такие, что выше, скажем, портвейна или вермута не поднимались. Вот и здесь они тот же вермут с портвейном хлебают.
— А если я из чужой речки хлебнуть захочу? — спросил Севырин.
Павел снова почесал бороду, сверкнул золотой фиксой и развел руками.