Страница 495 из 558
2
Хорошо было внизу!
По ровному лугу протекала тихая спокойная речка. Приблизившись, Севырин почувствовал знакомый запах, и сердце его радостно и недоуменно екнуло: неужели!
Предчувствие, как говорится, нс обмануло.
Вдоль берега сидели знакомые Севырину мужики, покинувшие мир раньше него. Сидел Рома Кудлатый с шестого микрорайона; чуть поодаль, скооперировавшись в тройку, сидели Антон Иваныч, работавший до кончины грузчиком в овощном магазине, бородатый Паша, продававший с лотка книги на улице Грибоедова, и среди них выделялся полнотой и солидностью Миколай Иванович Саморуков, при жизни большой человек, не то директором завода был, не то начальником цеха. Вдоль берега много еще народу сидело, но Севырин сразу спланировал в компанию к Саморукову. С Ромой Кудлатым он делов иметь не хотел, тот всегда, когда напивался, на собутыльников в драку лез. И использовал при этом все, что попадалось под руку — от половинки кирпича до кухонного ножа. Потому и помер раньше времени. Кинулся с ножом на однорукого Саню из одиннадцатого дома по Селезнева, да споткнулся и прямо на ножик свой и упал. А не упал, то наверняка тогда Саню хоронили бы. Долго ли одной рукой от ножа отмахиваться сумеешь?
Рома проводил планирующего на берег Севырина злобным взглядом. Даже кулаком почему-то погрозил, хотя, сколько себя Севырин помнил, ничего плохого он Роме не делал. Наоборот даже, два раза, когда при деньгах был, в компанию этого самого Рому приглашал. Но, похоже, и здесь Кудлатого не особо жаловали. Иначе не сидел бы он на берегу в одиночестве, не плевал бы, стервец, в реку.
Антон Иванович, Паша и Саморуков приняли вновь прибывшего спокойно.
— Стакан есть? — поинтересовался Саморуков.
Севырин беспомощно охлопал себя и отрицательно покачал головой.
— Опять, значит, придется прямо из реки, — вздохнул Саморуков.
Севырин сунулся к воде, повел носом, и голова его закружилась. Не вода в речке была, водка в ней голимая текла, на все сорок, а может, и поболее градусов.
— Хоть бы один мудак с собой догадался стакан прихватить, — с тоской сказал Саморуков и встал на четвереньки, склоняясь сизым мурлом к реке.
— Так... это... не до того было, — признался Севырин. — Я ж сюда прямо из операционной попал. А откуда в операционной стаканы?
— Мензурку бы какую взял, — укоризненно сказал Паша, следуя примеру Саморукова, который уже тянул из реки жидкость, захлебываясь и постанывая то ли от наслаждения, то ли от натуги.
— Это... мужики, — сказал Севырин растерянно. — А закусить чем?
Антон Иванович подобрался к берегу и, прежде чем сунуться багровым лицом в реку, махнул рукой.
— Если без закуси не можешь, — сказал он, — то здесь запросто. Отломил кусок от берега и жри!
Водка в реке была в меру холодная и пилась легко. Можно сказать, сама в горло шла. Сразу же ударило по мозгам и пришло приятное чувство затуманенности сознания. Оторвавшись от привычного и приятного занятия, Севырин сел, оторвал травянистый кусок берега и принялся жевать. По вкусу берег напоминал одновременно бутерброд с сыром и колбасой и в то же время чувствовался привкус салата из свежих помидоров с огурцами.
— А на повороте, — вытирая бороду, объяснил Паша, — там берег на бутерброды с красной и черной икрой похож. С голоду не пропадешь!
Немного посидели, глазея на окружающий мир. Вверх по течению по их берегу неторопливо шло несколько решительного вида мужиков.
— Доплевался, дурак, — хмыкнул бородатый Паша. — Сейчас его бить будут за то, что народ не уважает!
— Может, не тронут, — усомнился Севырин, чувствуя, как по жилам бежит, разогревая тело, алкоголь.
— А то я не знаю, — сказал Паша. — Каждый день его за это самое метелят, дебил и тот бы допер, что не стоит плевать, если ниже тебя люди дозу принимают.
И точно — пришедшие особо в разговоры не вступали, а изловили бросившегося бежать Рому и минут десять били его. Правда, били они Рому без особой жестокости, скорее для острастки и осознания виновным своего неправильного поведения.
Рома Кудлатый поначалу попробовал махаться с соперниками, потом утих, укрыл голову руками и только орал, обещая всех обидчиков перышком пописать, как только он это перышко раздобудет.
Компания на потасовку внимания уже не обращала. Оторвав по солидному куску берега, все четверо лежали на зеленой траве и неторопливо насыщались.
— Давно кони двинул? — лениво поинтересовался Антон Иванович и, всматриваясь в лицо Севырина, сказал: — Что-то твоя морда мне знакома, парень!
— Здрасьте! — обиделся Севырин. — Каждый день у Машки в «Колокольчике» встречались, разговоры за жизнь вели, а теперь ты меня и узнавать не хочешь?
— Я и смотрю, — сказал Антон Иванович. — По обличью вроде бы Сашка, да засомневался. Уж больно рано ты сюда попал. Тебе сколько стукнуло? Тридцать?
— Тридцать пять, — сказал Севырин, словно эти пять лет давали ему право на досрочное попадание в Рай. Хотя, с другой стороны, одному Богу известно, когда эти самые сроки исполняются. Одному и в тридцать пять лет слишком рано, а другому и в двадцать два в самый раз.
Кудлатого перестали бить. Некоторое время он злобно смотрел вслед удаляющимся по течению мужикам, потом мстительно плюнул в воду.
— Вот баклан, — покачал головой Антон Иванович. — Бей его, не бей — все одно толку никакого. Как он в Рай-то попал? Такому с его пакостной душонкой самое место в котле.
Словно услышав его, Рома повернулся к новым товарищам Севырина и выразительно погрозил им кулаком.
— Кишка тонка, — сказал Саморуков и, подобрав внушительный белый живот, присел у реки, зачерпывая из нее пригоршней. Хлебнув несколько раз, он вернулся к товарищам.
Севырин принялся жаловаться на врачей, рассказывая, как бестактно и грубо они обошлись с его телом.
— А ты чего хотел? — удивился Саморуков, лежа на спине и почесывая дебелую, несколько похожую на женскую, грудь. — Денег им плотят с гулькин хрен, а задарма в чужих кишках копаться желающих нету.
— Я сам в больнице лежал, — сказал бородатый Паша. — Все нудили: ах, Пашенька, язва у тебя. Тебе ни грамма водки нельзя! А потом с врачом как-то вечером вмазали, тот и говорит, все, говорит, херня, если понемногу, то это всегда на благо, а не во вред здоровью.
Они еще немного порассуждали о медицине, о порядках, что царили в прежней жизни, и пришли к выводу о необходимости коренного преобразования общества, в котором когда-то жили.