Страница 311 из 558
Так оно и вышло. Пашка сыпал анекдотами, держа на коленях помаргивающую огоньками рацию. В сумерках были слышны топот, азартные крики и трели милицейских свистков, потом рядом с машиной кого-то сбили с ног и начали возиться на земле. Андреев не усидел и поспешил на помощь. Пришлось вылезать из машины и Равилю.
Ввиду полного превосходства противников, задержанный тут же сопротивление прекратил. Оказалось, что его задерживал сам майор Гуняев. Майор сидел на земле, прижимая пальцы к верхней губе.
— Вот козел, — растерянно бормотал он. — Губу разбил!
Задержанный оказался лопоухим наголо стриженым подростком лет пятнадцати. Тяжело дыша, он поднял руки, когда Андреев начал его шмонать, и только повторял:
— Все... Все, мужики! Все!
— Пакет в зону перебросил, — сказал Гуняев и встал. Взяв подростка за ухо, Гуняев спросил:
— Кому пакет? Говори, щенок, ухо оторву!
Подросток молчал. Гуняев принялся выворачивать ему ухо, лицо майора некрасиво исказилось, он оскалил желтые прокуренные зубы.
— Ну, говори?
Андреев смотрел в сторону. Ему тоже не нравилось происходящее, но он был подчиненным Гуняева, поэтому сказать тому что-то Паша не решался. Майору могло это не понравиться.
Задержанный пацан смотрел на Равиля. Глаза его налились слезами, увлажнились, но вызов, вызов был в этих глазах!
— Хватит, товарищ майор! — вступился за мальчишку Равиль. — Задержали ведь. Отведем его в штаб, побеседуем, он нам и так все расскажет. Ведь расскажешь? — повернулся он к задержанному.
Тот вздернул подбородок, словно говоря: как же, жди, раскатал губищи!
— А ты не лезь не в свое дело, — хрипло сказал Гуняев и еще яростнее крутанул ухо мальчишки. — Молчит ведь, зараза!
И тут у Равиля само с языка сорвалось. Ему бы помолчать, не лезть зря в бутылку, знал ведь он, что Гуняев злопамятный, но что-то, видно, накипело в Равиле за последние дни, вот он и ляпнул:
— Все молчат, — сказал он, — а потом мы арестантов мертвыми родственникам отдаем!
Около машины стало тихо, Гуняев повернул к Равилю темное и оттого еле различимое в сгущающихся сумерках лицо и злобным голосом недоверчиво переспросил:
— Что? Что ты сказал?
Глава шестая
Нет, не зря в зоне спрашивают, отвечаешь ли ты за слова.
На следующий день злопамятный майор написал на Равиля рапорт, а никто с ним связываться не хотел, и пришлось Равилю расписаться за выговор. Андреев подошел и сочувственно сказал:
— Я тебя понимаю, Нариманыч, где-то ты прав. Но ведь гнида он, скажи ему правду, заездит и со свету сживет. У нас опера больше трех лет не выдерживают, уходят. Я и сам уже место ищу, наверное, в городской отдел перейду, там изолятор временного содержания организовывают, так получается прямо по профилю.
Вот так и получается, закон преступает один, а наказывают совсем другого. Впрочем, ничего необычного в этом нет. В армии и милиции единоначалие, поэтому после завершения какой-либо операции наказывают невиновных, а поощряют непричастных. Принцип такой. Но в этом случае палку зря перегнули. Протест в Равиле жил подспудно, но он на какие-то действия, скорее всего, так и не решился, если бы не этот несправедливый приказ. Мотивацию иных поступков трудно понять, очень много случайных факторов порой накладывается, и только диву даешься, каким извилистым путем все пришло именно к тому, чем никак не могло завершиться. Обычно человек совершает необдуманные или, скорее, непродуманные поступки, когда в семье нелады, когда душевное равновесие утеряно, или совершенный поступок является реакцией на чью-то вопиющую несправедливость.
А тут как раз все совпало — Равилю выговор объявили, в стране воцарился полный бардак, и все шло к тому, что Советский Союз распадется на множество мелких удельных княжеств, а, кроме того, раздражен был Равиль и недоволен поступками майора Гуняева. Да и само наличие в тюрьме пресс-хаты, загадочно именуемой Аукалкой, ничего кроме злости вызвать не могло. И это, заметьте, была еще здоровая реакция здорового человека, казалось бы, какое дело Равилю до всего этого? В Коране ведь как сказано? Отделите себя от неверных. Но Писание Писанием, а Равиль учился в обычной советской школе, пусть и в небольшом татарском городке. А там отделиться было трудно, особенно если бежали играть в футбол или отправлялись воровать яблоки из чужих садов. У них даже якут один был Николай Сохатый, лучше всех в нападении играл и водился. Так у этого якута целых три души имелось — тын, кут и сюр. Он сам об этом рассказывал. Каждая душа в одних и тех же обстоятельствах себя по-разному проявляла. Поэтому, когда мальчишки яблоки воровали, душа тын радостно бежала впереди других, душа кут тут же начинала тревожиться о возмездии, а душа сюр стыдилась творимого воровства. И все равно в футболе все эти три души объединялись — вместе рвались к воротам, вместе расталкивали всех соперников и от души лупили по мячу, только в одном душа сюр и выделялась — после игры этот Сохатый всегда от души жалел проигравших.
Равиль был молодым человеком, воспитанным советской школой и обществом. Он был тем, кого сейчас презрительно именуют совком некоторые продвинутые граждане. А по сути жизни все мы совки и трудно ожидать, что в ближайшее время мы станем кем-то другим, воспитание и социальная среда сделали нас теми, кто мы есть, и неизвестно, плохо ли это или хорошо, ведь прежнее воспитание было основано на общности людей, в то время как нынешнее растит индивидуалистов. Раньше с мостов прыгали на спор, а теперь только за деньги. Улавливаете разницу?
Когда человеку в душу наплюют, он на многое способен. Искушенный читатель поморщится и скажет: ну, ка-кая же тут интрига? Раз поп ему бутылку со святой водой передал, ежу понятно, чем дело закончится. Спокойно, граждане, не детектив читаете. Будет вам и неожиданная интрига, только она другого касается. А так, все правильно. Если в первом акте человеку дают бутылку со святой водой, то по ходу пьесы он ее обязательно в чего-нибудь или в кого-нибудь метнет.
Вообще-то могло и не повезти. Чудеса всегда случаются, когда их не ждешь.
А когда ждешь, никаких чудес не происходит, одна голая и грубая реальность, именуемая окружающей действительностью. Несколько раз Равиль ходил на дежурство, прихватив с собой бутылку. И это не укрылось от внимательных глаз Паустовского.