Страница 301 из 558
Хоть Лямин в «кумовьях» не ходил, ухо с ним следовало держать востро. А спокойно у нас живет тот, кто ничего не видел, ничего не слышал, а главное — ничего никому не говорит.
— Ну, ну, — пожевал тонкие губы майор, глянул быстро по сторонам, приблизил к лицу Равиля свое и, дохнув на него табаком, сказал быстро: — Пацан, говорят, в Аукалке сидел, в той самой, которую опера под пресс-хату приспособили!
Равиль едва сохранил бесстрастное выражение лица.
Новость была неожиданная. Нет, в тюрьме самоубийство и членовредительство не редкость, на памяти Равиля один заключенный полкило гвоздей заглотил, чтобы на больничку уйти, да и всяких других случаев хватало, но вот что опера блуждающую камеру под пресс-хату приспособили, это Равиль слышал в первый раз. В любом уважающем себя изоляторе такие пресс-хаты, конечно, имелись, в них ломали самых несговорчивых и неподатливых, там обычно ссученные сидели, благосклонность начальства зарабатывали. Ну, и ломали собратьев по несчастью, если хитростью это сделать не удавалось. На памяти Равиля в начале его работы в тюрьму даже знаменитого Джабу привозили из ленинградских «Крестов». Поймали его за гнусным занятием — Джаба старушек насиловал в лесах под Сестрорецком, а свидетельниц своих развлечений старался не оставлять. Старушек он насиловал и душил, а забавы ради груди их обвисшие узлом связывал. За что его и приговорили к высшей мере наказания. Так он себе сотрудничеством с операми еще четыре года жизни отмолил. В Царицыне он был по генеральскому делу, когда начальника местного управления внутренних дел генерала Иманова посадили. Милиционеров Джаба, конечно, не колол, не по чину ему это было. Но ведь среди арестованных и гражданских хватало, без работы он не оставался. А уж о методах его Равиль был наслышан! Джабе даже отдельную камеру для работы выделили, так он в ней сидел как секретарь обкома в своем кабинете, требовал, марамыга такая, чтобы к нему без стука не заходили.
Но чтобы кто-то для этих целей блуждающую камеру использовал! Это уж ни в какие рамки не лезло, не верилось даже, чтобы кто-то из оперов на сделку с потусторонними пошел. Что же он им за эту сделку обещал, на что подписался? Даже думать об этом не хотелось. Когда договор кровью подписывается, будущего у одной из сторон нет. И Равиль точно знал, у какой именно.
Лямин уже ушел, а Равиль запоздало задумался, не стоило ли ему майору все начистоту выложить, совета попросить. Майор ведь тридцатник в тюрьме разменял, у него опыта было больше, чем у всей смены Равиля, вместе взятой. Поразмыслив, Равиль решил, что поступил правильно. Рассказать о том, что видел, никогда не поздно, а ведь не всякий рассказ может на пользу пойти, иные истории и боком выходят.
Равиль сходил за колбасой и хлебом, потом по зековскому рецепту заварил чифирек — полплитки грузинского чая № 2 на литр кипятка, выпил два стакана, чтоб сердце побойчее кровь по жилам гоняло, и вновь лег на постель, застланную синим байковым одеялом с белыми полустершимися полосами по краям. Нельзя сказать, что сообщение Лямина о чьей-то смерти сильно взволновало его. Паренька, что с собой покончил, Равиль в глаза не видел, а незнакомому человеку, которого ты даже не видел, сочувствовать трудно. Тем более что Равиль всегда полагал — невиновные люди в тюрьму не попадают, значит, повод дал, чтобы тебя в камеру загнали. Вел бы себя в жизни пристойно, никогда бы тебя не посадили. Равиль где-то читал, что есть такая наука — виктимология, что означает— наука о потерпевшем. И вот по этой самой виктимологии выходило, что девяносто пять процентов потерпевших сами создавали предпосылки к тому, чтобы стать потерпевшими. Ну, например, девица поехала выпить в лес с тремя молодыми парнями. А наутро заявила, что ее изнасиловали. Или вообще из леса не вернулась. Конечно, эти сволочи, что над ней насилие совершили, по всем статьям виноваты. Но ведь и девица сделала все, чтобы стать жертвой!
В пику науке виктимологии Равиль придумал свою науку — науку о подозреваемом. Если ты живешь нормальной человеческой жизнью и никого не трогаешь, никого не обижаешь, то шанс у тебя стать подозреваемым минимальный, а уж сама возможность попасть за колючую проволоку вообще равна нулю. Но если ты водку постоянно жрешь, а в пьяном виде становишься задиристым и несносным, то чему ж ты удивляешься, когда после каждой уличной разборки к тебе участковый приходит и тебя на опознание ведет?
И пацана этого не просто так забрали, шалопаем он был наверняка и приводы в милицию имел и мелкими грабежами сверстников занимался. Ни за что его забрать никак не могли. И все-таки! Какого хрена он вешался? Хорошо, что это случилось не на этаже, где Равиль дежурил. В другом, значит, месте Аукалка притормозила. Спасибо ей за то. Случись иначе, хрен бы поспать довелось, весь день отписывался бы и прокурорским чинам показания давал. На такие происшествия прокурорская братия как мухи на мед слеталась, мечта у них была оперов и режимников половчее укусить. А может, и кусать не хотели, а другие цели преследовали — за пищик кого взять, компроматом на должностных тюремных лиц обзавестись. Мало ли кто в тюрьму попадет, иной раз — нет, нет, а и потребуется такая пристяжка, чтобы помочь нужному человечку, который по своей нерасторопности или недосмотру попал за решетку.
Равиль полежал немного, размышляя о недоступных прокурорских высотах, потом сел к столу и налил себе вязкого густого холодного чая.
Хрен с ними, с начальниками, тут вся страна дыбом становилась. Что во всем этом означала судьба одного-единственного шпанистого салажонка? Пыль незаметная. И все-таки чувствовал Равиль себя не очень хорошо.
Тем более что Вечный узник объявился. Ничего хорошего от его появления ждать не следовало. Как правильно заметил прапорщик Паустовский, песец подкрался незаметно. Знать бы только — к чему? Или — к кому?
Глава третья
В начале девяностых все наперебой говорили об общечеловеческих ценностях. Плевать, что весь мир об этих ценностях только говорил, а сам ни в грош не ставил. Главным было, что мы-то ничем не хуже, а, значит, тоже можем смело об этих самых ценностях говорить. Потом заговорили о социализме с человеческим лицом. Многие удивлялись и спрашивали — если теперь мы увидим лицо, то что мы видели до этого? Разговоры эти привели к тому, что из магазинов сразу же исчезли водка, сахар, масло и колбаса. Подразумевалось, что кормиться всем предстоит исключительно демократическими идеалами. И тут — на тебе! грянуло — «Лебединое озеро» по телевизору. И хунта за длинным столом.