Страница 302 из 558
Равиль понимал, что хунта эта, к сожалению, долго у власти не продержится, и даже немножечко жалел об этом. Ясно было, что общество вошло в пору перемен, а это грозило разными неприятностями, хотя в чем эти неприятности будут заключаться, никто толком не знал. Но ведь не зря мудрые китайцы, желая соседу неприятностей, говорят желчно: «А чтобы ты жил в эпоху перемен!» Семьи у Равиля не было, некоторый дар у него, напротив, был, и потому Равиль не особо волновался — проживет и в эпоху перемен. Но других ему было жалко.
У Белого дома толпились пьяные защитники демократии. Никто на них не нападал, но каждому хотелось быть героем или хотя бы унести с собой в качестве сувенира автомат или пистолет, которые щедро раздавались под запись в подвалах Белого дома. Равиль дураком не был, а потому понимал, что из розданного оружия обратно вернется малая толика, остальное окажется в разных бандах и тогда российскому обывателю мало не покажется. Но мыслей своих он вслух не высказывал, потому что и в тюрьме мнения разделились — одни тосковали по порядку и оттого были за ГКЧП, а другие столь же решительно выступали за будущие перемены. Странно, но все это происходило главным образом из-за того, что и тем и другим надоел кремлевский златоуст, поэтому одни хотели отойти назад и оглядеться, а другие надеялись, что к власти на этой волне придет более умный и решительный человек. Равиля разрывали противоречивые чувства — с одной стороны, конечно, хотелось стабильности и порядка, а с другой стороны нельзя было не признать, что все прогнило и изменения просто необходимы. В армейской библиотеке было много фантастики, и, читая ее, Равиль накрепко уяснил, что если люди сами не движут прогресс своего общества, то рано или поздно к ним приходят чужие прогрессоры.
Но что самое странное — объявление чрезвычайного положения в стране поделило и заключенных. Казалось, им-то что? Все равно ведь из камер не выпустят! Тем не менее в камерах шли яростные политические дискуссии, оппоненты даже обещали друг другу разные неприятности, которых в тюрьме и без того хватало.
— Чего ты лыбишься? — сказал Козырь Богунскому. — Не понял, что ли? Гэка Чека. Как они во власть войдут, нас всех к стенке поставят. Нет, поначалу им не до нас будет, поначалу они, как в тридцать седьмом, своих политических оппонентов искоренять будут, а как с ним покончат, так и до нас доберутся. Сколько при лысом постреляли правильных бродяг? Вора в законе найти невозможно было!
— Что ты, дружочек, — улыбчиво затряс пухлыми щеками Богунский. — Они и после революции с блатным миром не справились, а тогда они были, ты уж мне поверь, куда кровожаднее и беспощаднее. Хрущ — исключение, это он по дури фокус выкинул. И все равно ведь не справился. А сейчас — дудки, сейчас они зажирели, они и переворот-то свой затеяли с трясущимися руками, не справятся они, скинут их к чертовой матери. Революции делают романтики. А откуда среди этих романтикам взяться? Они же к спецпайкам и распределителям привыкли, им постоянное руководство нужно, они на верха оглядываются, так что, когда до крови дело дойдет, они просто не смогут ее пролить, кишка тонка.
Он почесал ногу, искусанную ночными клопами, и, наклонившись, тихо сказал:
— Тут звон идет по камерам, на днях в тюрьме Вечный узник объявился. А это, мой хороший, серьезные неприятности вертухаям обещает.
— Физдешь все это, — лениво сказал Козырь. — Нет никакого Вечного узника, это интеллигенты придумали, которым западло и скучно просто так на мамке чалиться.
— Ты еще скажи, что Аукалки нет, — мрачно отозвался Богунский. — Я сам однажды в камере с одним сидел, он в Аукалке семь дней отбарабанил. Так у него волосы белые были. А ему всего тридцать два. Вот так. И как я его ни тянул, словечка не вымолвил. Даже погладиться не давал, седина дыбом вставала.
— Аукалка, может, и есть, — подумав, согласился Козырь. — Только я думаю, там менты орудуют. Вот они и есть та самая нечистая сила, а больше там никого нет. Менты там бродяг прессуют, менты! А все остальное это... как ее? А?
— Декорация, — осторожно подсказал Богунский и скривился.
— Точно, — сказал Дема Рыжий. — А потом разные интеллигентики начитаются разной хренотени, вот и стараются в крытке романтику найти. Какая, на хрен, романтика, когда параша под боком благоухает! Это у нас еще хорошо, а в других камерах вообще давка, там к окну очередь занимают, потому как по такой жаре в хате дышать нечем. По мне, братва, без разницы, какие козлики на воле верх одержат. Нам легче не будет. Скорее бы конвой да на зону отправиться.
Ты, Богун, не отвлекайся, давай трави. На чем ты вчера остановился?
Равилю было интересно послушать очередной рассказ Богунского о крестоносцах, только вот времени не хватало. С Богунским он был полностью согласен — как ни жаль, а придется этим самым гэкачепистам карты сдавать. Кишка у них была тонка, решительности не хватало. Если уж начал порядок наводить, то делать это всегда следует жесткой рукой. Как спецназ, когда в тюряге бунтовать начинают. Так рыла чистят, так ребра считают, что потом в камерах полгода тишина и стоны. А эти словно работ Владимира Ильича не читали.
Он прошелся по коридору, лениво заглядывая в камеры.
В общей камере человек на двадцать сидел слепой. Сидел он за оказанное им сопротивление работникам милиции, хотя на слепого самурая ну никак не тянул. Но в документах так и было сказано — «за сопротивление работникам милиции». Сам слепой рассказывал об этом так: «Сидим мы в общаге, выпили, закусываем, разговор производственный затянули. Я потянулся за бутылкой, сам знаешь, у нас слепых память хорошая, а бутылки нет. Я спрашиваю своих мужиков — кто снаглел? Тут откуда-то сбоку мне наглым и противным голосом отвечают: «Ну я, а что?» Мне бы, дураку, смикитить, что голос незнакомый и пахнет от говорящего сапогом. Да мы уже дали хорошо, вот я на голос и врезал. А он хоть и зрячий, а не сманеврировал. Слышу, бутылка об пол — блямм! Ну, я его на звук еще ногой. Тут меня и повязали. Адвокат крутит, что не было никакого сопротивления, обознатушки вышли. А менты, суки, в один голос: какие, мол, обознатушки, мы же в форме были! Мы ему удостоверения показывали! Мы ему кричали! Но ведь брешут, никто мне не говорил, что в комнаты менты. Может, конечно, они и в форме были, может, и удостоверения передо мной открывали... Я же этого не видел! А словам бы я не поверил, милиционер со стола бутылку брать не стал бы!