Страница 143 из 558
— Вы будете кого-нибудь допрашивать? — спрашивает он.
— Разумеется, — отвечает Томазо. — Служение Богу не терпит простоев.
Луч света освещает его фигуру.
Томазо облачается в алое одеяние.
— Педро, ты еще здесь?
— Здесь, ваша милость, — вновь выступает из тьмы фигура в черной, рясе.
— Верный и преданный, — растроганно говорит Томазо. — Подготовь для допроса ведьмочку. Я хочу, чтобы ей было не больше одиннадцати, чтобы она была блондинкой, а главное — чтобы имела ангельскую внешность, ведь ты знаешь, Педро, что самые страшные и опасные ведьмы всегда прячут свои сути под ангельскими ликами.
Он остается один.
— Опять, — говорит он, обращая бледное лицо к небесам, — опять мне предстоит опускаться в бездну. Господи, дай мне силы победить Ад!
Освещение медленно гаснет, и на сцене воцаряется тьма.
В этой тьме дрожит слабенький огонек свечи.
Наконец гаснет и он.
Гаснет и вспыхивает вновь.
6
Из глубины сиены на зрителей надвигается огонек свечи.
Мерцающий свет освещает алую рясу, потом бледное и усталое лицо инквизитора. Глядя на мерцающий огонек, инквизитор доверительно говорит:
— Этот огонек похож на человеческую жизнь. Ах, как он слаб! Он готов погаснуть в любую минуту... Каждый раз, когда я подвергаю пытке женщину, мне кажется, что это стонет Мария. Как она податлива и покорна! И она не смеется. Нет, она не смеется! Она плачет, она умоляет о пощаде! И тогда я берусь за ее мавра... Смешно, но они и в самом деле признаются в сношениях с дьяволом. Женщины признаются в том, что они ведьмы, мужчины... Они вообще признаются во всех смертных грехах. Но им никогда, никогда не увидеть настоящего лика дьявола!
В тот момент, когда они могут его увидеть, я делаю вот так...
Инквизитор нежно задувает свечу и остается во тьме. Слышно, как он тяжело сгущает, удаляясь со сцены.
МСТИТЕЛЬ
Представьте себе.
Кирпичные обшарпанные стены, вызывающие уныние и тоску.
Черная чугунная решетка на окне похожа на окровавленные клыки хищника. Вы лежите на грязной истерзанной соломе, и даже боль в вывернутых суставах не может отвлечь вас от того главного, что бьется в разбухшем чреве и время от времени настойчиво просится в мир. Ему плохо и темно, причиненная вам боль рождает в нем неуверенность в завтрашнем рождении.
Лязгает железная дверь, и вы понимаете, что снова пришли за вами. Вы идете факельным коридором, придерживая тяжелый живот, в котором судорожно и тревожно бьется ребенок. Поглаживая когда-то изящными, а сейчас безобразно распухшими пальцами грубое полотно, обтягивающее живот, вы пытаетесь успокоить еще не родившееся, но уже все понимающее существо.
Жаркая душная комната, стены которой в темных потеках людской боли и мук. Кровавые потеки медленно сползают со стен, сливаясь в большое алое пятно, — так выглядит мучающий вас Инквизитор. Соболезнуя голосом, но не душой, он снова задает вам вопросы, от которых холодеет тело и становится душно, и вы снова чувствуете, как тяжело и тревожно бьется во чреве ребенок.
Когда вступала в сношения с нечистым? Как происходили сношения? Каково имя демона, от которого зачат плод? Был ли означенный демон один или их было несколько? Как зовут остальных?
В чьем обличье приходил демон для совокупления и в какое время? Сопровождались ли совокупления дьявольскими обрядами и бесовскими плясками? От слюны демона зачат плод или от его спермы?
Вы молчите, и распухший язык ваш натыкается на обломки зубов и истерзанные десны, а разбитые губы не могут даже пошевелиться. Только в глубине тела бьется испуганный ребенок, пытающийся разорвать тьму. Вы не можете сказать, что зачат он от человека, прекрасного юноши по имени Игнасио Альваро, в счастливую толедскую ночь на сеновале у хозяйского коровника, когда падали с небес яркие августовские звезды; что приходил Игнасио в облике любимого и любящего, и не было напитков слаше родниковой воды из кувшина; что не было свиты кроме редких светлячков, еще не покинувших высохшую траву. Вы молчите, ведь если вы назовете дорогое вам имя, то все эти зловещие инструменты, приготовленные усердным и заботливым палачом, станут терзать его мускулистое нежное тело, отыскивая несуществующего дьявола в его неповторимой душе.
Вы молчите, и алое пятно Инквизитора сменяется черным слепым пятном Палача. И снова слепящая боль не дает погрузиться в небытие, и вам кажется, что вы охватываете руками живот, и только Палачу видно, как беззвучно шевелите вы разбитыми губами, и как нестерпимо горит огонь ужаса и ненависти в глубине черных опухших глаз.
Тяжелые удары из глубины чрева все учащаются, и боль от них затмевает боль, причиняемую телу Палачом. Вы чувствуете, как нежная плоть вашего живота расползается подобно ветхому рубищу — ваш ребенок выбирается на свет.
Суматошливо мечутся алое и черное пятна, исторгая жуткие нечленораздельные вопли, со звоном летят на пол подготовленные для пыток инструменты, с воем пляшет пламя жаровни, облизывая каменный пол и грубую кожу мехов.
Ваше тело безжизненно, как всякое мертвое тело, и только покинувший его дух отстраненно наблюдает, как из разорванного живота выбирается странное красноглазое рогатое существо, нетерпеливо овивающее себя гибким нервным хвостом, и безошибочно направляется к обезумевшему от страха Инквизитору. С грохотом падают на дверях засовы, отсекая путь к спасению животно воющему Палачу. Разгорается пламя. И вы понимаете, что это не дьявол, а рожденный вашей невыносимой болью и ненавистью мститель, пришедший в мир с одной-единственной целью, которую может понять и простить даже Бог.
ТАЙНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ
Хранилища Ватикана скрывают от людей много тайн.
Возможно, в них хранятся уцелевшие рукописи Александрийской библиотеки, труды мыслителей, преданных забвению за свое свободомыслие и неверие в догмы, возможно, что в этих хранилищах имеются хроники и жизнеописания, позволяющие уточнить историю и изменить сложившееся мнение об отдельных исторических личностях.
Священнослужители ревностно хранят тайны и не выпускают их в мир. Они не позволяют человечеству узнать о своем прошлом то, что века было жгучей загадкой, подобной вопросу Сфинкса.
Вроде и религия стала терпимей. Вот уже и Галилео Галилея оправдали, и Джордано Бруно, а за ними других, кто признавал множественность миров и не считал Землю сосредоточием Вселенной.