Страница 142 из 558
Сцена четвертая
Тюремная камера с набросанной в угол соломой.
На соломе распростертое тело молодой женщины.
Сквозь прутья решетки в камеру заглядывают робкие звезды.
Из угла камеры движется бледное белесое пятно. Приблизившись, оно превращается в старуху, одетую в белый саван. В руке эта страшная костлявая старуха держит косу
Это Смерть.
— Не плачь, милая, — склонившись над всхлипывающей женщиной, говорит Смерть. — Осталось уже недолго. Мы с тобой уйдем до первых петухов.
Женщина с трудом переворачивается на спину.
— А... это ты? — спокойно говорит она. — Я ждала тебя раньше. Что же ты медлила? Где ты была, когда эти безумцы рвали мое тело, ломали его на пыточном колесе, жгли его огнем? Где ты была? Почему не избавила меня от мук?
— Потому что всему свое время, — наставительно говорит Смерть.
Женщина садится, пытливо глядя на костлявый силуэт, нависающий над ней.
— За что со мной так? — спрашивает она. — Я ведь не ведьма, ты знаешь это. Я простая девушка, которая хотела любить и быть любимой. Большего я не хотела. Мне хотелось выйти замуж, нарожать много детей, и чтобы муж меня любил, и чтобы люди вокруг говорили: смотрите, какая удивительная семья у Элоизы! Какие у нее дети, и как сильно ее любит муж... Почему жизнь обошлась со иной так несправедливо?
— Потому что ты красива, — назидательно говорит Смерть. — Женщины завидовали твоей красоте, мужчины сожалели, что не они тобой будут обладать. В таких случаях всегда есть кому писать доносы!
Ты помнишь своего соседа Карлоса Жове? Он был влюблен в тебя. Но он маленький и некрасивый, к тому же у него такая же маленькая и некрасивая жена. А ты проходила мимо них прекрасным видением, ты не обращала на них никакого внимания. И Карлос Жове отомстил тебе. Он рассуждал, как все мужчины, — если не мне, то, значит, никому. И жена Карлоса донесла на тебя, ведь она видела, какими глазами на тебя смотрит ее муж.
Ты была наивна, Элоиза, ты думала, что если ты любишь весь мир, то и мир непременно должен любить тебя.
Но главная причина — инквизитор. Томазо ненавидит женщин, потому что одна из них однажды смертельно обидела его. Он ненавидит любовь и считает ее порождением Ада, ведь ее огонь обжег душу Томазо, а от этих ожогов нет надежного лекарства. Теперь его влечет к молодым душам, он одинаково вожделеет и девушек и юных подростков, но боится признаться себе в этом, ведь такие вожделения грешны, а Томазо стремится к чистоте.
Знаешь, почему он всегда в алом одеянии? Потому что на алом незаметна пролитая кровь. Он ведь никогда не носит той одежды, в которой хоть раз участвовал в пытке. А как он смывает с себя кровь!
Из детей, к которым его неосознанно влечет, он создал целую армию доносчиков, которые следят за людьми и докладывают инквизиции о всех неосторожных шагах и поступках людских, а если не находят таких, то просто выдумывают их, ведь дети известные фантазеры. Томазо развратил их души, поэтому мир уже никогда не останется прежним, с каждым поколением он будет хуже на величину душевных потерь каждого человека.
А ты... Ты просто жертва своих желаний, тебе нет места в этом жестоком мире. Мир одинок и ты одинока, а двум одиноким существам не всегда по пути.
Но, кажется, нам пора. Соберись с силами, Элоиза, нам надо отправляться в путь.
— Но там я увижу своего любимого? — спрашивает женщина.
— Я не могу давать обещаний, — говорит Смерть. — Запомни, Элоиза, Смерть это не обещание, это просто напоминание, что еще одному существованию пришел печальный конец.
— Как ты жестока! — говорит женщина.
— Я не жестока, я — справедлива, — печально говорит Смерть. — Если хочешь знать, я оказываю тебе благодеяние — забираю тебя отсюда, а не из костра. Ты готова?
Она берет женщину за руку, и обе они начинают медленно восхождение по невидимым во тьме сцены ступеням, поднимаясь все выше и выше, пока не растворяются во тьме.
5
Стоя со свечой в руке, бледный Томазо вглядывается в зал.
— Сколько работы, — вздыхает он. — Ад может таиться в каждой человеческой душе. Но надо прочесть молитву и вновь вступить в бой с Нечистым. Следствие не знает праздников, у верующей души не бывает выходных.
Он улыбается.
— Я так долго боролся с вселенским злом, — доверительно говорит он, — что иногда мне кажется, Ад живет во мне. Но если это так, есть ли в мире невиновные? Каждый в чем-то виноват, главная задача — нащупать эту вину. Дорога к всеобщему счастью и справедливости всегда пролегает через тьму и страх. Надо только найти верный путь, чтобы не оступиться во тьму и самому не стать добычей дьявола.
Сцена пятая
По неосвещенной сцене движутся белые тени, в руках которых горят свечи. В центре роскошная постель, на которой лежит инквизитор Томазо, луч света освещает его белое лицо, на котором живут лишь черные горящие глаза.
— Опять они пришли, — говорит Томазо. — Все ходят, все им, мертвым, не лежится!
Оглядывается по сторонам.
— Я не боюсь, — говорит он. — Господь меня укроет своей дланью. Ведь все, что было сделано мной, было во Имя Его и ради него. Мне не страшно, мертвые не испугают меня.
Привстав на локте, он яростно кричит:
— Вы все — мараны! Я же слуга Господа! Вы — еврейские морды, зачем вы говорили, что совокупление — не грех? Это грех, грех, грех! Я думал о Боге, вы же прелюбодействовали в сердце своем!
Тени медленно приближаются к нему. Свечи окружают инквизитора.
— Я не боюсь вас, — снова исступленно кричит Томазо. — Вы только призраки. Эй, стража! Все ко мне!
В комнату врываются стражники.
Свечи медленно гаснут, и призраки растворяются во тьме. Видны лишь скупо освещенные воины, расхаживающие по сцене.
— Наш инквизитор не совсем здоров, — говорит один из стражников. — Уже которую ночь он зовет нас на помощь. Но в комнате никого нет, это страх заставляет его кричать.
— Он видит не однажды пролитую кровь, — отвечает второй стражник
Томазо вскакивает с постели
— За мной! — кричит он. — Мертвые ушли, но еще ждут живые.
Из полутьмы выдвигается зловещая фигура в черной рясе.
— Это ты, Педро? — вглядывается в него Томазо. — Что нового принесли твои фамилиарес? Что нового говорят твои шпионы?
— Сегодня мы арестовали семерых, — отвечает человек в рясе.
— Они сознались? — мрачно спрашивает Томазо.
— Пока они все отрицают, — говорит Педро. — Но они сознаются, они обязательно сознаются. Они уже, как великой милости, просят вечного затворничества в монастыре.