Страница 141 из 558
— Хорошо, — скрипуче говорит отец Томазо, ибо это именно он одет в алый плащ с капюшоном. — Ты готов, палач? Трудная работа, но она угодна Господу, ибо позволяет распознать его злостных врагов среди тех, кто живет и притворяется набожным. Ты делаешь нужное дело, палач, поступай так и впредь, и ты обретешь спасение после смерти.
Потирает возбужденно руки.
— Время приступать. Плесни на него холодной водой, ученик, пусть негодяй увидит, что мы готовы услышать его исповедь. Ты меня слышишь, Сезар? Да, это я, святой отец, я пришел за твоим покаянием, сын мой. Заблудшая душа, тебе пора обратиться к Богу!
Итак, эта дьяволица разбудила в тебе похоть. Верно, Сезар? Эта ведьма так распалила тебя, что ты забыл о Боге и бросился совокупляться с ней. Расскажи нам, сколько раз это было? Расскажи, сколько своего семени ты оставлял в распутной ведьме за ночь? Испытывал ли ты при этом удовольствие? Ты молчишь, Сезар... Тебе не хочется вспоминать случившееся или ты не хочешь быть откровенным перед лицом Господа?
Человек, бессильно свесивший руки со скамьи, продолжает молчать.
Раздраженный отец Томазо поднимает его голову за волосы.
— Ты молчишь... А она давно уже во всем призналась. Она была любовницей Астарота и от него получила приказание совращать всех нестойких душою, чтобы обречь их впоследствии на адские муки.
Молчишь? Показываешь свою гордыню? Подвесь его на дыбе, палач, выверни ему суставы, заставь его почувствовать боль!
Жертву медленно подвешивают на дыбу с завернутыми за спину руками.
Истязаемый кричит.
Отец Томазо хватается за груз и повисает на нем своим маленьким худеньким телом:
— Пусть тебе станет тяжелее на величину моей души, негодяй!
Палач украдкой крестится.
— Господи! Дай мне иную работу!
3
Сцена освещена одной-единственной свечой.
Вокруг нее вьются юркие маленькие тени.
Луч света заставляет вспыхивать алое пятно в углу сцены. Бледный отец Томазо откидывает капюшон и некоторое время молча смотрит в зал.
— Кто знает больше других? — спрашивает он и сам же отвечает. — Больше других всегда знают любопытные дети и те, кто любит подсматривать в замочные скважины. Но подглядывающие взрослые любят приукрасить чужие грехи несуществующими подробностями. К тому же они сами первые кандидаты на аутодафе, ведь они воспламеняются чужим грехом и заражаются чужой страстью. Дети — вот идеальный отряд соглядатаев. Они еще не обуреваемы желаниями, поэтому не приукрашивают того, чему становятся свидетелями. Они не испорчены и потому с легкостью и удовольствием говорят правду. Они вне норм, существующих в обществе, поэтому свою обязанность доносить о чужих грехах воспринимают как увлекательную игру.
Вон они вьются около свечи чужой жизни, впитывают ее интимные подробности. Кому как не святому отцу своему донести им свои секреты?
И кто лучше святого отца может благословить их на эти поступки?
Сцена третья
Помещение, напоминающее келью и вместе с тем официальный кабинет. За дубовым столом сидит толстый монах. Перед ним на столе черная толстая книга, медная чернильница и связка заточенных гусиных перьев.
К монаху прильнул подросток и что-то увлеченно шепчет ему на ухо.
— Не части, Хуан, — раздраженно говорит монах. — Рассказывай подробно. Я хочу слышать детали!
Подросток снова принимается шептать.
— Ну? — громко удивляется монах. — И что же твой отец? Вот как? А девица? Встала перед ним на колени?
Рука монаха торопливо комкает рясу в районе паха.
— Подробнее, Хуан, — почти стонет монах. — И он ее оросил?
Слышится долгий судорожный вздох монаха.
— Ах, греховодники, — мечтательно говорит монах. — А теперь, Хуан, расскажи все это еще раз и со всеми подробностями. И не торопись, я буду записывать.
Через некоторое время он откладывает перо в сторону.
Осеняет подростка знамением.
— Да пребудут с тобой Святой дух и дева Катерина, — говорит он. — Иди, мой мальчик, и помни, что ты сослужил Церкви великую службу. Отец наш небесный никогда не забудет услуги, оказанной ему!
Подросток исчезает.
Монах шумно почесывается.
— За день выслушиваешь столько скабрезностей, — жалуется он, — что можешь стать импотентом. Экие сладкие грехи творят люди. И ведь не ведают, что будут расплачиваться за них страданиями тела и души!
Некоторое время он сидит, задумчиво почесывая пером жирный подбородок.
В дверь робко стучат.
— Войдите! — кричит монах.
В помещении появляется тонкая белокурая девочка, одетая в белое платье, символизирующее ее непорочность.
Монах оживляется.
— Габриэль? — ласково говорит он. — Здравствуй, милая, здравствуй, моя хорошая! Иди сюда! Расскажи, что ты принесла своему падре на этот раз?
Девочка садится к монаху на колени и начинает шептать ему на ухо какие-то секреты. Полная рука монаха любовно и хозяйственно оглаживает плечи девочки, постепенно спускаясь все ниже.
— Что ты говоришь! — монах сжимает лапой худенькие бедра девочки. — Карлик под юбкой? Положительно, это не женщина, а бездна порока... А ты разговаривала с карликом? Что он делает там, под юбкой? Уж не штопает ли он в темноте чулки этой негодницы, не играется ли ее подвязками?
Девочка что-то рассказывает взволнованному монаху.
Монах стонет.
— Милое дитя, — звучно говорит он. — Ты еще многого не знаешь о жизни. Я думаю, настало время поговорить более откровенно.
Торопливо задувает свечу.
— Что вы делаете, падре? — слышится удивленный, но полный любопытства голос девочки. — Что вы делаете?
4
В круге света на сцене стоит женщина.
Женщина держит в руках горящую свечу.
— Еще вчера, — говорит она. — Еще вчера мир был прекрасен и удивителен, люди приветливы и добры. Но все изменилось. Мрачен стал мир, злы и полны ненависти люди. Почему? Ведь все мы приходим в этот мир для любви, а женщины — вечное обещание, что мир будет иметь продолжение. Что я сделала, почему ко мне в дом постучали?
Вот и пришло мое время. Завтра меня не будет. Мир погаснет, и я увижу черту, которая отделяет случившееся от уже несбыточного.
Страшно умирать.
Вдвойне страшнее, когда умирать приходится на взлете, ощущая полноту чувств и чувствуя, как внутри тебя бьется жизнь. Диего, милый Диего, я уже никогда не увижу тебя. И ты меня больше не увидишь. Только что на костре, окруженную сырыми чадящими дровами, когда моя душа устремится в небеса.
Но ведь она и там будет тосковать о тебе!