Военный. Закрою собой

Глава 7

Вера

Просыпаюсь от того, что мне холодно в спину. Первое движение — нащупать край одеяла, второе — проверить, здесь ли Макар. Его нет рядом. Он сидит на низком стуле у двери, уже одетый, и, наклонив голову, застёгивает ремешок часов. Правой рукой двигает осторожно. Я смотрю на этот жест, ещё не понимая, почему от самого обычного утреннего занятия делается тревожно.

Ночью всё казалось проще. Не легче и не безопаснее, а именно проще: можно попросить обнять, можно признаться, что страшно, и не получить в ответ раздражённый приказ. Теперь между нами всего несколько шагов, но я уже не уверена, что имею право их пройти.

— Доброе утро, — говорю я и подпираю ладонью щёку, стараясь не выдать, как внимательно жду ответа.

— Проснулась? Через час начнут собирать людей, — отзывается Макар, поднимая на меня взгляд, и сразу переводит его на свёрнутую куртку у моих ног.

Я сажусь слишком быстро. Голова напоминает о себе неприятной тяжестью, и приходится переждать, прежде чем потянуться к одежде. Он делает движение ко мне, но останавливается. Заметил, что мне нехорошо, и всё-таки остался у двери.

— Ты давно не спишь? — спрашиваю я, просовывая здоровую руку в рукав.

— Достаточно, — отвечает он, прижимая часы к запястью, хотя застёжка уже закрыта.

Хочется пошутить, что на вопросы у военных выдают ограниченное количество слов. Не решаюсь. Аккуратно ставлю правую ногу на пол; голень ноет меньше, чем после вчерашнего перехода.

Макар всё-таки подходит и ставит рядом кружку с водой. Не касается меня. Я беру кружку обеими руками и делаю два глотка, чтобы не спрашивать сразу то, что уже стоит между нами.

— Вера, нам нужно поговорить о вчерашнем, — начинает он наконец и отступает к стене, оставляя мне пространство, в котором я совсем не нуждаюсь.

— Давай. Только нормальными словами, — прошу я, ставя кружку на пол, и сцепляю пальцы, чтобы они не дрожали у него на виду.

Макар смотрит на щит, закрывающий окно. Снаружи кто-то проверяет двигатель: гул поднимается, стихает, снова поднимается. Я успеваю сосчитать три таких попытки, прежде чем он отвечает.

— Вчера я позволил себе слабость. Сейчас ты уедешь, и лучше оставить всё здесь, — говорит он ровно, но здоровая рука сжимается возле ремня.

Мне становится жарко. Так жарко, что хочется стащить куртку и распахнуть окно, которого здесь даже нет. Я ещё держусь за его формулировку, ищу в ней спасительное объяснение. Может, он говорит о своей ране, о том, что заснул, пока другие дежурили? Но Макар смотрит прямо на меня. Ошибиться не получается.

— Слабость — это я? — уточняю я, и собственный голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

— Это мой поступок, — отвечает он после паузы, будто разница должна меня утешить.

Я медленно встаю. Нет никакого эффектного порыва: нога болит, одеяло цепляется за ботинок, приходится наклониться и освободить его. Почему-то эта возня унижает сильнее, чем его слова. Хочется красиво отвернуться, выйти с прямой спиной, а вместо этого я стою перед ним с растрёпанными волосами и не могу найти второй носок.

Макар поднимает его с пола. Я принимаю, не благодаря, и вижу, как у него дёргается щека.

— Вчера ты так не думал, — произношу я, надевая носок и поднимаясь снова. — Или думал, а я была слишком занята, чтобы заметить? — добавляю и всё-таки смотрю ему в лицо.

— Я не должен был давать тебе повод ждать от меня того, чего не смогу дать, — отвечает он, и на этот раз в голосе появляется усталость.

— А что именно я уже потребовала? Кольцо, ключи от квартиры, рапорт об увольнении? — спрашиваю я, перечисляя на пальцах и ненавидя себя за то, что почти плачу.

Он молчит. Вчера умел спросить, больно ли мне, удобно ли, не замёрзла ли. Сегодня почему-то считает, что ответы о моём будущем ему известны без вопросов.

— Я командир. Через несколько часов вернусь к своим, и никто не знает, что будет дальше, — говорит он, понизив голос, когда за дверью слышатся шаги.

— Я это видела, — отвечаю я и невольно касаюсь собственной повязки. — Мне не нужно объяснять, где мы находимся, — добавляю уже тише, потому что вспоминать вчерашнюю дорогу вслух совсем не хочется.

Лицо у Макара меняется. Вчера нам повезло, в следующий раз может не повезти. Но опасность существовала и до того, как он меня поцеловал. Почему расплачиваться за неё мы должны только сейчас?

Я подхожу к нему, оставляя между нами один шаг. Он не отступает. Вблизи видно, как плохо он спал: под глазами тени, на скуле высохшая царапина, ворот застёгнут неровно. Мне хочется поправить. Хочется даже теперь, когда он делает всё, чтобы я перестала тянуться к нему.

— Ты боишься, — говорю я, и это выходит без злорадства, почти с удивлением. — Не дороги и не тех, кто стрелял. Того, что я перестану быть человеком, которого надо передать следующему сопровождающему, — заканчиваю я, глядя ему в глаза.

— Не надо объяснять мне, что я чувствую, — просит он жёстко, но не повышает голоса.

— Тогда объясни сам, — отвечаю я и развожу руками, предлагая ему наконец воспользоваться этой возможностью.

Он смотрит на меня так долго, что я замечаю, как мучительно даётся ему этот разговор. Но сочувствие не отменяет обиды.

— Я не умею быть с человеком наполовину, — произносит Макар наконец, глядя на моё плечо. — А целиком у меня сейчас не получится, — добавляет он, и пальцы его разжимаются возле ремня.

Хочется сказать, что мне хватит того, что он сможет дать, только бы не исчезал. Но после вчерашней близости я не обязана торговаться за право не чувствовать себя отвергнутой.

— Значит, скажи это. Не называй нашу ночь ошибкой только потому, что тебе страшно продолжать, — прошу я, и от напряжения у меня дрожит подбородок.

Макар подходит вплотную. Поднимает левую руку, но не касается сразу, словно ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь. Его ладонь ложится мне на щёку, и предательские слёзы всё-таки собираются под ресницами. До этого я держалась прекрасно. Нужно было всего лишь не быть нежным после жестокости.