Военный. Закрою собой

Глава 6

Макар

У дома Вера цепляется носком за разбитую ступеньку, и я подхватываю её левой рукой. Слишком резко: она втягивает воздух сквозь зубы, прижимая ладонь к своему плечу. Я успеваю забыть, что ранен здесь не один. Вот и вся моя забота — тащу человека за собой и радуюсь, что не отстаёт.

— На правую ногу можешь наступать? — спрашиваю я, удерживая её за локоть, пока она ищет опору.

— Могу. Только не устраивай мне ещё один забег, — отвечает Вера и пробует улыбнуться, хотя губы у неё совсем белые.

Впереди уже маячит Токарев; он проверил дом с двумя бойцами и теперь пропускает внутрь тех, кто вышел из ангара. Мы последние. За нами закрывают дверь, и в сумрачной прихожей становится непривычно тихо.

Здание пострадало, но не развалилось: выбиты окна с улицы, обрушен угол крыши над кухней. В жилой половине целы перекрытия и две небольшие комнаты. Здесь устроили временный сбор, пока дорогу к эвакуационному пункту осматривают и готовят транспорт. Во дворе и у соседних построек наши. Я всё равно сначала проверяю задний выход и только потом разрешаю себе опереться на стену. Правое плечо напоминает о себе тупым, неприятным жаром.

— Дальше без вас справимся, командир, — замечает Токарев, наблюдая, как я пытаюсь снять ремень автомата, не поднимая руку. — Фельдшер в большой комнате, ему уже передали про плечо, — добавляет он и протягивает ладонь к ремню.

— Люди из второй машины все здесь? — спрашиваю я, позволяя ему помочь.

Лейтенант отвечает по порядку. Двух увезли раньше, с теми, кто смог пройти по запасной дороге; остальных сверили по списку. Пропавших среди наших гражданских нет. Про погибшего водителя он говорит тише, хотя Вера стоит достаточно близко и всё равно слышит. Она опускает голову, сжимая лямку рюкзака. Мне нечем смягчить это известие. Я и сам ещё не успел осознать, что мужчина, у которого утром просил не отставать от головной машины, больше никуда не поедет.

— Мне надо знать, когда будет связь с пунктом, — говорю я Токареву, возвращая ему рацию после короткого доклада.

— Позову. До утра отсюда никого не поведут, — отвечает он и кивает на приоткрытую дверь, за которой шуршат упаковками перевязочных средств.

Вера идёт за мной. Хочется сказать, чтобы села и отдохнула, но стоит мне открыть рот, как она предупреждающе поднимает брови. Видимо, лимит моих приказов для неё на сегодня исчерпан. С этим можно было бы поспорить, если бы я не видел, как упрямо она прижимает рюкзак к себе. Ей нужно занятие; без него начнёт трясти ещё сильнее.

Фельдшер предлагает снять куртку и негромко ругается, увидев повязку. Не из-за Веры — та сделала всё, что могла в ангаре. Из-за меня: я успел пропитать её кровью, пока помогал разгружать оставшуюся машину. Вера мгновенно распрямляется, словно ругали её, и я впервые за вечер почти улыбаюсь.

— Это он её растревожил, — говорит она, показывая на меня подбородком. — Пока шли, совершенно не берег руку, — добавляет с такой обидой, будто я испортил аккуратно отремонтированную ею вещь.

— Он сейчас посидит смирно, — обещает фельдшер и ставит передо мной табурет, не оставляя возможности притвориться занятым.

Рана оказывается поверхностной, хотя выглядит отвратительно. Пуля задела правое плечо по касательной; мне в который раз за сегодняшний день повезло. После обработки и новой повязки рука всё ещё болит, зато кровь больше не сочится по коже. Фельдшер объясняет ограничения и велит показаться на перевязку утром. Я киваю, получаю в ответ недоверчивый взгляд и киваю ещё раз, уже без попытки подняться посреди его слов.

Вера достаёт из рюкзака футболку, порванную при выходе из машины, и теребит грязный край. На ней самой куртка поверх топа; в доме холоднее, чем кажется с улицы. Я прошу принести ей что-нибудь сухое, а фельдшер тем временем усаживает на моё место и проверяет её плечо, голень, спрашивает о головокружении. При мне она держалась бодрее. Здесь, когда можно перестать изображать стойкость, отвечает тихо и смотрит в пол.

Он не находит ничего, что требовало бы срочно вывозить её отдельно, но напоминает о наблюдении и отдыхе. И никаких подвигов.

— Это вы ему скажите, — бурчит Вера, застёгивая куртку после осмотра. — Я сегодня уже наработалась героем, — поясняет она, бросая на меня косой взгляд.

Фельдшер приносит ей чистую широкую футболку из вещей для эвакуируемых. Она исчезает за ширмой, а я отворачиваюсь к заставленному сумками столу. Возле стены пожилая женщина придерживает цветок в пластиковой миске. Самое дорогое, что ей удалось спасти.

В маленькой комнате нам отводят место у дальней стены. Остальные устраиваются в бывшей гостиной; Веру оставляют здесь, чтобы после сотрясения она могла немного поспать в тишине. На полу сухо, оконный проём со двора закрыт плотным щитом. Дверь не запирается, зато её можно притворить, и есть уцелевшая кушетка с довольно чистым матрасом. Я раскладываю поверх выданные одеяла и стараюсь не морщиться от каждого движения.

— На втором одеяле будешь сидеть ты, — заявляет Вера, когда я собираюсь передать его ей, и придерживает край ладонью.

— Мне оно не нужно, — отвечаю я, проверяя, достаточно ли места осталось у стены.

— Прекрасно. Тогда я тоже посижу на полу, — возражает она и делает движение, будто действительно собралась сесть на доски.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В большой комнате кто-то громко просит найти зарядку, потом двое начинают выяснять, одинаковые ли у них телефоны. На фоне этих вполне мирных звуков наше упрямство выглядит особенно нелепо. Я сдаюсь первым, сажусь на край кушетки и получаю вторую половину одеяла на колени.

Вера не торжествует. Просто устраивается рядом, оставляя между нами ладонь свободного места, и выдыхает так глубоко, будто до сих пор боялась занять слишком много воздуха. В её волосах застряла белая пыль. Я заметил её ещё в ангаре, но теперь могу осторожно стряхнуть. Вера замирает под моей рукой.

— Там что-то есть? — спрашивает она, пытаясь посмотреть вверх, будто сможет разглядеть собственную макушку.