Военный. Закрою собой

Глава 8

Макар

На базе мне первым делом велят зайти в медпункт. Я собираюсь отмахнуться, но фельдшер уже знает, где и чем меня перевязывали, — Токарев успел передать вместе со сводкой. Можно спорить с лейтенантом о его излишней заботе, только рука действительно плохо слушается. Приходится снять куртку и сесть, пока мне объясняют, сколько времени понадобится, чтобы плечо перестало напоминать о себе при каждом движении.

Несколько дней без нагрузки на правую руку, перевязки, повторный осмотр. В остальном мне разрешают работать. В коридоре пытаюсь застегнуть рукав, теряю пуговицу и минуту смотрю на неё под скамейкой.

Вера подняла бы её. Не стала бы жалеть, просто сунула в карман и спросила, умеет ли командир пришивать пуговицы или это делают специально обученные люди. Я почти слышу её интонацию и злюсь на себя. Прошло всего несколько часов, а пустой коридор уже занят ею.

Токарев ждёт у нашего рабочего помещения. Это бывшая учительская в школе, которую приспособили под часть тылового узла. За стеной размещаются связисты, дальше склад; на подоконнике до сих пор стоит горшок с засохшей землёй. Я не называю это своим кабинетом, хотя все остальные давно привыкли. Здесь у меня стол, узкая койка за шкафом и дверь, которую иногда удаётся закрыть на десять минут.

— Дошли до медиков? — спрашивает лейтенант, провожая взглядом мою повязку, видимую над расстёгнутым воротом.

— Сам видишь, — отвечаю я, усаживаясь за стол и придвигая к себе донесения.

Он кладёт сверху ещё один лист. Из эвакуационного пункта подтвердили, что транспорт с гражданскими принят, людей разместили до следующей пересадки. Я пробегаю имена, хотя знаю, какое ищу. Соколова на месте. Никаких дополнительных отметок о состоянии. Значит, доехала нормально.

— Дальше им через центр помогут с билетами, — поясняет Токарев, опираясь пальцами о край стола. — Если понадобится уточнение по нашим пассажирам, контакт здесь, — добавляет он и показывает на номер внизу.

Я благодарю и перехожу к делам группы. Что-то приходится проверять дважды: ловлю себя на том, что прочитал абзац, а содержание не удержал. Раздражает не рассеянность сама по себе, а то, как легко она пролезает туда, где ей не должно быть места. К вечеру я прошу Токарева сверить со мной расчёт людей на завтрашние задачи. Не говорю, почему понадобилась лишняя пара глаз. Ему и так достаточно одного взгляда на мои записи.

Когда остаюсь один, достаю чистый лист и собираюсь набросать отчёт о сопровождении. Вместо него перед глазами стоит Вера у дверцы машины. Не плачущая, не умоляющая. Сердитая и бледная, с рюкзаком, который ей кто-то помог поднять. Мне гораздо удобнее было бы помнить её упрямство, но в память лезет то, как она забрала у меня свою руку.

С эвакуацией всё в порядке: Вера добралась до следующего пункта. С остальным такой ясности нет. Я мог отправить её домой, не наговорив лишнего, но почему-то решил выполнить оба дела одновременно.

Первую ночь почти не сплю. Плечо мешает повернуться, в соседней комнате негромко разговаривают, дважды вызывают к телефону. Даже когда всё стихает, тело остаётся настороже. На секунду проваливаюсь в сон и просыпаюсь от чужого крика, который существует только у меня в голове. Сажусь, упираюсь ногами в пол и долго разглядываю светлую полоску под дверью.

Вера не забрала с собой мои кошмары. В ту ночь рядом с ней я тоже просыпался; просто было на что отвлечься, кроме темноты. Поправить ей одеяло, проверить, не замёрзла ли, услышать сонное недовольное мычание, когда двигался слишком осторожно и всё равно будил. Сейчас я смотрю на вторую половину койки, где она никогда не лежала, и ощущаю её отсутствие с нелепой физической точностью.

На следующий день у меня уточняют обстоятельства засады. Я разбираю по минутам то, что успел увидеть, отделяю своё от услышанного потом. В отчёт не попадает ни геройства, ни красивого объяснения, почему погиб водитель. Есть повреждённая машина, время вызова, люди, которых успели вывести. Чем тщательнее я подбираю слова, тем сильнее злюсь на ту лёгкость, с которой утром подобрал слово для Веры.

Я назвал слабостью то, чего сам хотел. Помню, как подошёл к ней, как взял за руку. Никаких сомнений тогда не было.

После перевязки я пытаюсь заняться снаряжением, но слишком резко поворачиваюсь, и плечо отзывается так, что приходится зажмуриться. Сидящий напротив боец молча тянется помочь. Я отрезаю, что справлюсь, и вижу, как у него меняется лицо. Он ничего не сделал. Просто оказался рядом в неудачную минуту.

— Подожди, — останавливаю я его, прежде чем он успевает выйти. — Ремень придержи. И не принимай на свой счёт, я не на тебя злюсь, — добавляю, вытягивая здоровую руку.

Парень кивает без всяких многозначительных улыбок. Это даже хуже: он принимает мою резкость как привычное дело, которое не стоит обсуждать. Я не хочу, чтобы так стало на самом деле. Когда возвращается Токарев, отдаю ему часть задач, связанных с выходом на местность. У меня есть работа здесь. Доказывать пуле, что она попала в несговорчивого человека, смысла нет.

На третий день из центра сообщают: Вера доехала до Москвы, отец встретил, обещала показаться врачу. Новость приходит среди сведений о других эвакуированных. Я читаю весь список, а потом возвращаюсь к одной строке. Она дома. Два коротких слова должны были всё расставить по местам.

Не расставляют.

Соседний стул пустует, и я почему-то представляю, как она села бы на него, закинув ногу на ногу и стараясь не показать, что больно. Вера наверняка спросила бы, откуда у меня такая ужасная кружка. На боку давно стёрлась половина надписи, ручка приклеена. Я мог бы выбросить её в любой день. Почему-то именно сейчас думаю, что купить другую не составляет труда.

На странице гуманитарного центра нахожу её короткую благодарность координатору. Обычные слова, никаких намёков мне. Рядом маленькая фотография: летний свет, обрезанный край чьей-то руки, улыбка без осторожности.