Военный. Закрою собой

Глава 22

Макар

За зиму я привыкаю к тому, как скрипит третья ступенька на веранде и где Вера оставляет очки, когда не может их найти. Привыкаю к запаху кофе, который она заваривает слишком крепко. Даже к тишине понемногу привыкаю, хотя первые недели просыпался от неё чаще, чем от любого звука.

Теперь у озера снова мягкая земля. Вчера я ходил помогать в мастерскую, вернулся с опилками в волосах и впервые за долгое время устал приятно. Вера отправила свой материал, до ночи переписывалась с редактором, а потом уснула поперёк кровати. Утром приходится осторожно отвоёвывать подушку.

Она открывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Я лежу на спине без футболки; во сне одеяло сползло до пояса. Весенний свет падает сбоку и делает рубец на левой стороне груди особенно заметным. Тянусь за тканью раньше, чем понимаю, зачем это делаю.

— Болит? — спрашивает она, приподнимаясь на локте.

— Нет. Просто прохладно, — отвечаю я и сам слышу, насколько неубедительно это звучит в нагретой солнцем комнате.

Она не спорит, не сдёргивает одеяло. Ложится ближе, щекой на подушку рядом со мной. От этой осторожности неловко сильнее. Мы давно живём вместе, она видела меня таким, каким я сам себя видеть не хотел бы: с дренажем, со спутанными после операции мыслями, беспомощным перед обычной молнией на одежде. Странно теперь прятать от неё зажившую кожу.

И всё-таки я прячу. В полутьме легче забыть, как выглядит тело. Днём взгляд сам находит неровности, белёсую полосу на животе, свежую стянутость возле рёбер. Я воспринимал их как неудобства, пока был занят только тем, что нужно делать дальше. Теперь времени смотреть на себя стало больше.

— Я иногда думаю, что ты не на меня смотришь, а снова видишь тот карьер, — признаюсь я, не поворачивая головы.

Вера долго молчит. Я уже жалею, что сказал, но она касается моей руки поверх одеяла.

— Иногда вспоминаю. Особенно когда ты во сне задерживаешь дыхание. Проверяю, всё ли хорошо, хотя понимаю, что ты просто спишь, — отвечает она и утыкается лбом мне в плечо.

Я занят своим возвращением к обычной жизни, а её страх всё время остаётся где-то на краю внимания. Она улыбалась, отвозила меня на осмотры, спорила из-за тяжёлых коробок. Я и не спрашивал, как ей спится.

— Почему не говорила? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Говорю сейчас. Ты тоже не сразу начал, — отвечает Вера, слегка приподнимая бровь.

Тут возразить нечего. К специалисту я впервые пошёл после настойчивого предложения врача, а потом трижды собирался отменить следующую встречу. Не нравилось сидеть напротив человека и подбирать слова для того, с чем привык справляться молча. Особенно раздражало, что он не пугался моих пауз и не торопился заполнить их за меня.

Теперь встречи стоят в календаре рядом с работой и обследованиями. Иногда возвращаюсь злой, иногда вымотанный. Вера не требует отчёта. Если захочу — расскажу, если нет — она просто оставит мне ужин. А я учусь говорить заранее, что мне нужно побыть одному, вместо того чтобы молча отталкивать её.

— Мы можем поговорить и об этом. О твоём страхе тоже, — предлагаю я, проводя ладонью по её волосам.

— Можем. Но сейчас я просто хочу полежать с тобой, — отвечает она, устраиваясь удобнее.

Отпускаю край одеяла. Она кладёт руку мне на грудь, вдали от рубца, и некоторое время водит пальцем по старому следу возле плеча. Там кожа почти ровная, о нём легко забыть.

— Этот я помню. Ты тогда делал вид, что вообще ничего не случилось, — говорит Вера, рассматривая тонкую полоску.

— Надо было впечатлить журналистку, — отвечаю я, чувствуя, как её палец замирает.

— Получилось. Ещё немного, и написала бы материал о самом упрямом пациенте, — обещает она с такой серьёзностью, что я невольно улыбаюсь.

Потом её взгляд переходит на живот. Это ранение гораздо старше. Про него я никогда толком не рассказывал: достаточно было сказать, что от осколка, и сменить тему. Сейчас вспоминаю мокрые носки на батарее, чужой спор у окна госпитальной палаты, Ленино письмо, которое перечитывал, пока бумага не стала мягкой. Память приносит не только тот день, которого я избегаю.

Вера ждёт. Я сам начинаю говорить, медленно, путаясь в последовательности. После первого серьёзного ранения боялся вернуться к своим и обнаружить, что меня уже считают ненадёжным. В двадцать с небольшим казалось, что скрыть боль можно даже от врача.

— Ты им говорил потом, что боялся? — спрашивает Вера, опуская ладонь на одеяло.

— Нет. Они сами знали, — отвечаю я и задумываюсь, почему это доходит до меня только сейчас.

О Лене рассказываю тоже. Не всю нашу жизнь сразу, а одну мелочь: она присылала мне фотографии двора, где после дождя невозможно было пройти, и подписывала, что дома условия тоже требуют хорошей подготовки. Вера улыбается. Мне сначала трудно смотреть на её улыбку, потом становится легче. Пять лет я помнил Лену прежде всего погибшей. Сейчас удаётся вспомнить её живой, сердитой из-за промокших туфель.

Новый рубец Вера касается последним. Проводит ладонью рядом, осторожно, едва задевая кожу. Я напрягаюсь, но не отвожу её руку.

— Здесь неприятно? — спрашивает она, сразу останавливаясь.

— Уже нет. Оставь так, — прошу я и накрываю её пальцы своими.

Она поднимает глаза, и от её взгляда мне становится неловко уже по другой причине. Вера смотрит на мои губы, потом придвигается ближе.

Вера целует меня. Я тянусь навстречу, но она мягко удерживает за плечо, улыбается у самых губ. Отпускаю её талию, позволяя ей придвинуться так, как удобно. Мне нравится смотреть на неё снизу, видеть, как серьёзность постепенно сменяется озорством.

— Побудь немного смирным. У тебя, кажется, свободное утро, — говорит она тихо и касается губами моего виска.

— Для тебя освободил, — отвечаю я, запуская пальцы в её волосы.

Она смеётся, возвращается к поцелую. Одеяло сползает окончательно, но мне уже не хочется его поправлять. Вера рядом, тёплая, настойчивая, хорошо знающая, как сбить меня с мысли. Я позволяю ей вести, и эта простая уступка приносит неожиданное облегчение. Можно не угадывать следующий шаг, а отвечать на её прикосновения, слышать, как меняется её дыхание, и оставаться с ней.