Военный. Закрою собой

Глава 20

Макар

Приказ умещается на нескольких листах. Четыре месяца лечения, обследований, реабилитации и ожидания — в строчках, напечатанных одинаковым шрифтом. Я перечитываю свою фамилию, хотя знаю, что ошибки нет. Увольнение по состоянию здоровья оформлено. Можно забрать документы.

В кабинете душно. Сотрудник за столом ждёт, когда я распишусь, и мне вдруг хочется объяснить ему, что это не обычная подпись. Двенадцать лет я точно знал, как представляться, кому звонить, где моё место утром. Теперь от прежнего порядка остаётся папка, которую можно унести под мышкой.

Беру ручку. Подпись выходит знакомой, резкой. В этом движении ничего не изменилось.

— Всё получили? Проверьте по списку, — предлагает сотрудник, поворачивая ко мне последний лист.

Проверяю. Благодарю. Никаких прощальных речей здесь не требуется, и я рад этому. Со своими уже поговорил; Токарев вчера опять велел не пропадать, словно подозревал, что с гражданским паспортом я утрачу способность пользоваться телефоном.

Вера ждёт в коридоре. Увидев папку, поднимается, но не бросается поздравлять. Мы столько раз обсуждали этот день, что ей известны обе половины моего настроения. Я хочу уехать с ней. И всё равно не знаю, куда деть руки, когда больше не нужно держаться за привычную жизнь.

— Готово? — спрашивает она, беря свою сумку.

— Да. Можем ехать, — отвечаю я и сам нахожу её ладонь.

На улице ветер, пахнет мокрой листвой. Стою рядом с машиной чуть дольше необходимого, глядя на ключи. За руль мне уже разрешили, хотя долгие поездки всё ещё выматывают. Сегодня дорога недлинная, с остановкой по пути. Вера заранее купила воды и ничего не сказала о моей выносливости — только поставила бутылку в держатель с моей стороны.

Когда город остаётся позади, Вера открывает на телефоне список покупок. Читает про соль, лампочки и губки, отмечает уже купленное. Я слушаю и постепенно перестаю сжимать руль. Впервые сегодняшний день наполняется чем-то, кроме печатей и итоговых решений.

— Занавески ты точно забрал? — уточняет она, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— Лежат сзади. И твой ящик с книгами тоже, — отвечаю я, замечая её облегчение.

Дом мы нашли вместе, пока я ещё проходил восстановление. Вера листала объявления, я придирался к фотографиям крыш и расстоянию до дороги. Одного красивого вида на воду было мало: требовались нормальное отопление, связь и возможность добраться до врача. Сергей ездил смотреть два варианта, присылал снимки сырого подвала и советовал не верить людям, которые называют плесень особенностью старого дерева.

Этот дом оказался скромнее первого, зато сухим. Хватило моих накоплений и ещё осталось на необходимый ремонт. Мы договорились не бросаться менять всё сразу. Вера настояла на этой договорённости с таким видом, будто я уже заказал ей дворец, хотя максимум, на который меня тогда хватало, — спорить о водонагревателе.

Поворот к озеру узнаю по покосившемуся указателю. Дорога идёт среди деревьев, потом открывается вода. У берега темнеет камыш, на противоположной стороне тянется лес. Никакой торжественности, обычный вечер. Только Вера замолкает и убирает телефон.

Останавливаюсь у калитки. Она выходит первой, дожидается меня, и мы вместе поднимаемся на веранду. В прошлый приезд здесь стояли банки с краской. Теперь пахнет вымытыми досками и чем-то яблочным: соседка обещала проветрить дом перед нашим приездом и, похоже, оставила на столе пирог.

Вера проводит рукой по подоконнику, потом разворачивается ко мне.

— Можно уже не собирать сумку на завтра? — спрашивает она, и улыбка у неё неожиданно дрожит.

— Можно. Разберём всё по шкафам, — отвечаю я и обнимаю её здоровой рукой.

Она прижимается осторожно, всё ещё помнит госпитальную кровать. Я притягиваю её ближе. Рана зажила, осталось тянущее ощущение и новая осторожность в движениях, которая бесит меня больше боли. Но сейчас мне хватает сил держать Веру, пока она утыкается носом в ворот моей рубашки.

Внутри обнаруживается маленькая катастрофа: нет чайника. Обсуждали его, выбирали, даже спорили о цвете, а купить забыли. Вера смотрит на меня поверх пустой полки и начинает смеяться. Я тоже смеюсь, сперва тихо, потом не могу остановиться. Так начинается наш первый вечер дома: ставим воду в кастрюле и пьём из разных кружек.

За окном темнеет. Достаю свечи, которые купил по дороге без всякой практической необходимости. Вера наблюдает, как я расставляю их на столе, и впервые за день в её взгляде появляется знакомое лукавство.

— Это входит в обязательное обустройство или у тебя свои планы? — спрашивает она, опираясь бедром на край стола.

— У меня давно на тебя планы, — отвечаю я, подходя ближе.

Она сама берёт меня за ворот рубашки и тянет к себе. Поцелуй получается совсем не больничным: в нём есть нетерпение, которое мы слишком долго откладывали, и её улыбка, мешающая нам обоим. Ладонь ложится мне на грудь. Вера на мгновение замирает возле нового шрама, потом поднимает глаза.

— Скажешь, если заболит? — спрашивает она негромко; пальцы всё ещё удерживают ткань.

— Скажу. Только не смотри на меня как на пациента, — прошу я, касаясь губами её виска.

Вера отстраняется ровно настолько, чтобы я увидел её лицо.

— С пациентами я обычно так не целуюсь, — отвечает она, и голос у неё становится ниже.

Мне нравится это «обычно», нравится её дерзость, вернувшаяся без оглядки на капельницы. Целую её снова, медленно расстёгиваю пуговицы на её рубашке. Она торопится помочь мне, путается пальцами, сердится на маленькую застёжку, и всё становится до смешного настоящим. Я так долго представлял себе этот вечер, что едва не пропустил бы его за ожиданием какой-то особенной, идеальной минуты.

В спальне прохладно. Вера забирается под одеяло и протягивает мне руку. Ложусь рядом, слышу её тихий смех, когда холодная ладонь касается моей спины, и притягиваю девушку к себе. Дальше нам уже незачем спешить. Мы привыкаем друг к другу заново, останавливаемся, когда нужно, возвращаемся к поцелуям. Она находит мою руку под одеялом, переплетает наши пальцы, и я целую её в плечо.