Военный. Закрою собой

Глава 19

Вера

На двенадцатый день после операции я уже знаю, какая ступенька возле входа качается и в каком автомате чай не пахнет пластмассой. Узнаю медсестёр по шагам, здороваюсь с женщиной из соседней палаты, которая каждое утро приносит мужу домашний компот. У госпиталя появляется свой порядок, и я держусь за него, как за поручень на лестнице.

Сегодня в сумке чистые футболки для Макара и чай. Проверяю, ничего ли не забыла.

Отец звонит, когда я снимаю куртку. На экране его фотография, и у меня мгновенно напрягаются плечи. Мы разговаривали почти каждый день, но последнее время он спрашивал только, где я ночую и сколько ещё собираюсь там оставаться. Вчера сообщил, что приедет. Я сама объяснила, как найти госпиталь; это лучше, чем заставить его рыскать по чужому городу и накручивать себя ещё сильнее.

— Я у входа. Спустись, — говорит отец, едва я принимаю вызов; за его спиной хлопает автомобильная дверь.

— Подожди, я сейчас, — отвечаю я и оглядываюсь на дверь палаты.

Макар сидит у окна. Ему уже разрешают понемногу ходить, но до окна он добирается с остановкой. Нельзя устраивать рядом с ним очередную сцену. Говорю, что встречу папу, оставляю сумку и выхожу, стараясь не показать, как сильно меня трясёт от одной предстоящей встречи.

У отца помятое лицо и знакомая дорожная куртка. Он молча обнимает меня, так крепко, что больно рёбрам. Я стою, уткнувшись ему в плечо, и впервые за эти дни позволяю себе на несколько секунд почувствовать себя дочерью, которой тоже нужна помощь.

Потом он отстраняется и разглядывает меня.

— Похудела. Под глазами круги. Ты себя в зеркало видела? — спрашивает отец, проводя большим пальцем по моему подбородку.

— Видела. Там всё ещё я, — отвечаю я с неловкой улыбкой, но он не улыбается в ответ.

Мы поднимаемся к отделению. Отец несёт пакет с яблоками, которые я не просила привозить, и всё время перекладывает его из руки в руку. Раньше замечала за ним это движение перед трудным разговором. Значит, разговор всё-таки будет, несмотря на наше недолгое объятие.

У двери комнаты для посетителей он останавливается.

— Я снял номер, отдохнём и утром поедем домой. Врачи им занимаются, ты здесь больше ничего не сделаешь, — говорит отец, глядя поверх моего плеча, словно решение уже принято.

— Пап, я не просила забирать меня. Я остаюсь, — отвечаю я тихо; в коридоре слишком много людей, которые и без нас живут на пределе.

Он ставит пакет на стул. Одно яблоко выкатывается к ножке, но никто не наклоняется за ним. Я почему-то смотрю именно на него, круглое, с жёлтым пятном, пока отец объясняет, чего стоили ему последние дни. Он звонил, не мог понять, насколько тяжёлое ранение, слышал мой голос и видел, как я тоже лежу там, под камнями.

— Я ещё на прошлой встрече понял, что ты меня не слышишь. Но ты хотя бы теперь должна одуматься, — добавляет он, с усилием понижая голос.

— Я слышу. Мне от этого не легче, папа, — отвечаю я и наконец поднимаю глаза.

Он пытается взять меня за локоть, будто мы всё ещё можем просто повернуться к лестнице. Отдёргиваю руку раньше, чем успеваю придумать вежливую просьбу. Отец замирает, смотрит на свои пальцы, потом на меня. У него такое лицо, словно это я ударила его.

— Не тащи меня, пожалуйста. Я сама могу идти и сама решу, куда, — говорю я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— А я что, должен смотреть, как ты себя губишь? — спрашивает он уже громче, и женщина у поста оборачивается.

Делаю шаг в комнату для посетителей, отец идёт следом. Здесь можно хотя бы не пугать весь этаж. Закрываю дверь неплотно и встаю у стола. Мне хочется, чтобы он сел, выпил воды, увидел меня, а не свою единственную дочь в воображаемом гробу. Но как попросить об этом человека, который пять лет назад действительно потерял жену?

— Когда мама умерла, ты тоже всё время говорил мне, что делать. Поесть, лечь, не плакать. А мне иногда нужно было, чтобы ты просто посидел рядом, — произношу я; эта старая обида выходит неожиданно даже для меня.

Отец смотрит на дверь. Впервые за разговор у него нет готового ответа.

— Я не знал, как с тобой говорить, — признаётся он наконец и проводит ладонью по затылку.

— Я знаю. Только сейчас опять так получается, — отвечаю я мягче, чем собиралась.

Отец спрашивает, что будет после госпиталя. Я отвечаю честно: сначала лечение, потом восстановление, многое ещё неизвестно. Продолжу работать с центром, допишу материалы. Один уже взяла редакция, попросили прислать следующий. Я собираюсь вернуться к работе, как только у Макара станет больше сил.

— Ты хоть понимаешь, какая это жизнь — всё время ждать? — спрашивает отец, наконец опускаясь на стул.

— Уже понимаю немного. Но решение остаться я принимаю сама, — отвечаю я, усаживаясь напротив.

Дверь приоткрывается. Макар стоит в проёме, придерживая рукой косяк. Вслед за ним появляется медсестра и бросает на меня выразительный взгляд. Видимо, уговорил проводить его. Она показывает на стул, и я сразу подвигаю его поближе.

Отец встаёт, затем неловко опускается обратно. Макар садится медленно, осторожно устраивая левую руку. В больничной футболке, с впалыми щеками он выглядит совсем не так, как при нашей прошлой встрече. Но голову держит прямо и на жалость не рассчитывает.

— Сергей, я услышал голоса. Вера, ты в порядке? — спрашивает он, переводя взгляд с отца на меня.

— Да. Мы разговариваем, — отвечаю я, касаясь его плеча, чтобы он понял: защищать меня от папы сейчас не нужно.

Отец мнёт ручки пакета, который успел забрать с собой. Говорит, что пришёл не устраивать скандал. Что хочет для меня нормальной жизни. Макар слушает, и я вижу, как ему тоже непросто не перебить, не занять всё пространство одним уверенным обещанием.

— Я тоже хочу, чтобы у неё была жизнь. Своя, — говорит он после паузы и смотрит уже на меня.

— А вы можете обещать, что она не останется одна? — спрашивает отец; голос у него ниже, чем прежде, и в нём почти нет злости.