Военный. Закрою собой

Глава 18

Макар

На потолке тёмная точка. Пока пытаюсь понять, что это — крепление, мошка или грязь, — за стеной с грохотом проезжает тележка. Я дёргаюсь, и слева под рёбрами вспыхивает боль. Сразу вспоминаю карьер. Руку Веры, скользкую от моей крови. Её голос в рации.

Нужно найти её.

Пробую приподняться, но тело словно оставили где-то отдельно, выдав мне взамен тяжёлую, неповоротливую вещь. Во рту сухо, к коже тянутся провода, рядом стоит прозрачный пакет с жидкостью. Понимаю, где нахожусь, только не понимаю, сколько времени прошло.

— Вера где? — спрашиваю я у женщины, которая появляется возле кровати; голос едва выходит из горла.

Она смотрит на экран, поправляет что-то сбоку и лишь потом переводит взгляд на меня. От этой паузы хочется схватить её за руку, потребовать ответа. Не делаю этого. Не потому, что стал выдержаннее: рука пока поднимается с трудом.

— Девушка, которая приехала с вами? Она здесь, в госпитале. Сейчас позову врача, — отвечает медсестра, проверяя, не мешает ли мне край подушки.

Здесь. Я повторяю это слово про себя и замечаю, что могу снова вдохнуть, насколько позволяет боль. Значит, не осталась в карьере. Не потерялась по дороге. Всё остальное можно спросить потом.

Врач приходит через несколько минут. Объясняет коротко, без особенного сочувствия в голосе, за которое я ему благодарен: операция закончена, повреждение серьёзное, ближайшие дни требуют наблюдения. Я слышу слова о лёгком, кровопотере и дренировании. Запоминаю не всё. Достаточно того, что трубки нельзя трогать, а попытка встать сейчас не сделает меня крепче.

— Сколько я здесь? — спрашиваю я, дождавшись, когда он закончит осмотр.

— Вас привезли вчера. Сегодня будем смотреть по состоянию, — отвечает врач, записывая что-то в листе у кровати.

Вчера. Для меня между камнями и белым потолком прошло несколько мгновений. Для Веры — целая ночь, о которой я ничего не знаю.

— Я хочу, чтобы ей сообщали обо мне. Вере Соколовой, — говорю я медленно, стараясь произнести фамилию отчётливо.

Врач уточняет, кому разрешаю передавать информацию. Отвечаю на вопросы, называю её ещё раз. Удивительно, сколько сил может потребовать простая просьба, если уже не спрячешь слабость за приказным тоном.

— Как только посещение будет возможно, её позовут. Пока отдыхайте, — обещает врач и возвращает ручку в карман.

Мне не нравится это «пока». В нём можно уместить час, сутки, целую жизнь. Однако человек передо мной не обязан устранять мои страхи в ущерб работе. Закрываю глаза и обнаруживаю, что от одного этого движения устал так, будто опять выбирался из карьера.

Когда просыпаюсь в следующий раз, за окном уже другой свет. Вера сидит рядом в чистой толстовке. Чужая, явно великоватая ей вещь, рукава закрывают ладони. На коленях у неё пакет с моими документами, и держит она его так крепко, словно собирается не дать никому забрать.

Несколько секунд просто смотрю. Хотел сказать многое: что помню, как она пришла, что слышал её даже тогда, когда не мог ответить. Вместо этого замечаю царапину на кисти.

— Руку обработали? — спрашиваю я, переводя взгляд с повязки на её лицо.

Вера коротко смеётся и тут же прижимает кулак к губам. Плечи у неё дрожат. Протягиваю ладонь, она берёт её осторожно, обеими руками.

— Да, командир. И я поела, и даже поспала немного. Теперь можно поговорить о тебе? — отвечает она, пытаясь улыбнуться; глаза всё равно становятся мокрыми.

— Можно, — соглашаюсь я, не отпуская её пальцев.

Мне легче после обезболивания, но до обычной силы далеко. Она это видит, подвигает стул и не заставляет меня тянуться. Рассказывает, как Токарев нашёл их, как довезли сюда, кто помог ей с одеждой. Я помню обрывки, которые не складывались в цепочку; её рассказ возвращает им порядок. Самое страшное она произносит буднично, а на какой-то мелочи вдруг замолкает.

— Я не могла отмыть руки. Всё казалось, что там ещё осталось, — признаётся Вера, разглядывая нашу сцепленную ладонь.

Не нахожу ответа, который не был бы пустым. Целовать её кисть сейчас неудобно, обнять тоже не получится. Большим пальцем медленно провожу по костяшкам. Она смотрит на меня, и я наконец выговариваю то, что должен был сказать сразу.

— Ты мне помогла. Я помню, — говорю я тихо и чувствую, как её пальцы сжимаются.

Вера качает головой: помощь медиков кажется ей настоящей, а своё участие она уже уменьшила до случайности. Слишком хорошо знакомая привычка — считать важным только то, что ещё не сумел сделать.

— Я так боялась. Всё время думала, что неправильно держу, неправильно говорю, — признаётся она и опускает глаза на пакет.

— Мне было важно, что ты не замолчала, — отвечаю я, дождавшись её взгляда.

Ненадолго становится тихо. Она поправляет край одеяла, который вовсе не нуждается в этом. Я не останавливаю. Возможно, ей тоже нужно маленькое дело, чтобы не думать только о том, чего она не может изменить.

Разрешённое время быстро заканчивается. Медсестра заглядывает в палату, и Вера сразу поднимается. Я неожиданно сжимаю её руку сильнее. Пугаюсь собственного движения: неужели снова стану удерживать человека, потому что мне страшно? Разжимаю пальцы, однако она не отходит.

— Я буду в городе. Телефон включён, номер оставлен, завтра приду, — говорит Вера, наклоняясь ко мне; она не обещает невозможного, и от этого словам легче поверить.

— Поцелуй меня перед уходом, — прошу я, глядя ей в лицо.

Она касается губами моих губ осторожно, без суеты. От неё пахнет мылом и тем самым дешёвым чаем, который почему-то всегда бывает в больничных коридорах. Хочется вернуть её, задержать ещё на минуту. Вместо этого успеваю пожелать ей поспать. Вера улыбается уже по-настоящему и только тогда выходит.

На третий день меня переводят в обычную палату. Здесь за окном видно тополь, а сосед ворчит на телефон, который разряжается быстрее, чем он успевает рассказать родным новости. Его раздражение кажется почти роскошью. Я тоже хочу однажды злиться на батарейку, а не на то, что не могу самостоятельно помыться.