Страница 7 из 64
Молчаливое согласие
Я не спала.
Я лежала на своей половине, на правом боку, лицом к окну, в той позе, в которой сплю с детства, и не спала ни минуты. За шторой сначала было черно, потом серо, потом в щель полезла та мутная белизна, которая бывает у моря в шесть утра, когда солнца ещё нет, а свет уже есть.
Фабиан спал у меня за спиной.
Он всегда засыпает за четыре минуты. Я засекала, не из вредности, просто однажды стало интересно. Четыре минуты, иногда пять, и он проваливается, и дышит глубоко и ровно, и во сне у него совершенно спокойное лицо человека, которому не в чем себя упрекнуть.
В какой-то момент он перевернулся и положил руку мне на бедро. Я лежала и чувствовала эту руку, и она была тёплая и тяжёлая, и я знала её лучше, чем собственную. Я знала, что у него шрам на костяшке среднего пальца, потому что в двенадцать лет он полез через забор. Я знала, что у него холодные кончики пальцев зимой и что он не может спать, если я лежу дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.
Я лежала и думала, что вот сейчас надо встать и уйти в ванную, потому что если я останусь так лежать ещё пять минут, то разбужу его и всё спрошу.
Я не встала. Я пролежала так до половины седьмого, пока не зазвонил его будильник, и за эти часы приняла решение, на котором потом держалось всё остальное. Я приняла его не словами. Словами оно выглядело бы слишком мерзко, чтобы согласиться.
Он встал первым, как встаёт всегда, и пошёл варить кофе. У нас была турка, купленная на четвёртом месяце, когда мы решили, что нам нужна общая вещь. Он варил в ней каждое утро пять лет и за пять лет ни разу не дал мне это сделать, потому что я, по его мнению, тороплюсь.
Я слушала из спальни, как он двигается по кухне. Открыл шкаф. Насыпал. Пустил воду. Щёлкнул конфоркой два раза, со второго. Всё было на своих местах. Вот что я хочу объяснить, и это самое трудное. Я ждала катастрофы. Я лежала всю ночь и готовилась к утру, в котором он будет чужой, или виноватый, или злой, или хотя бы неловкий. Я приготовила три разных разговора и в каждом знала свою первую фразу. А вместо катастрофы была турка. И это оказалось хуже любого скандала, потому что в скандал можно войти, а в турку войти нельзя. Она просто стоит на плите и булькает, и всё, что было вчера, рядом с ней выглядит чем-то, что мне могло присниться.
Телефон мне отдали на выходе, вместе с браслетом, который сняла та же женщина. Он лежал на тумбочке, и я взяла его и минут пять листала. Ничего. Ни одной фотографии. Ни одного сообщения. Ни звонка, ни входящего, ни исходящего, ни точки на карте, потому что телефон всю ночь пролежал в коробке красного дерева. В памяти телефона той ночи не существовало.
Я потом сидела на кухне с кофе и искала этот дом. Я не знала названия, кроме одного слова на латунной табличке, и по нему не находилось ничего, кроме издательства и двух психологических центров. Я искала по описанию. По дороге. По тому, что помнила. Я умею искать, я на этом зарабатываю, я нахожу за двадцать минут стенограмму заседания трёхлетней давности на языке, которого не знаю.
Я не нашла ничего. Ни сайта, ни телефона, ни адреса, ни одного упоминания. Дома, в который нас пустили без единого вопроса, в мире не существовало. И вот тогда мне впервые стало по-настоящему страшно, уже утром, при свете, с чашкой в руке. Потому что если его нет, то и доказать ничего нельзя. Ни ему. Ни себе.
Он вышел на кухню в одних штанах, взъерошенный, налил себе вторую чашку и сел напротив. И сказал:
— Я должен извиниться.
Я подняла голову.
— Я вчера тебя не услышал, — сказал он. — Ты говорила, а я не слышал. Это моя вина, целиком, тут даже обсуждать нечего.
Я молчала.
— Я ужасно себя вёл, — сказал он. — Я весь вечер думал, что ты просто стесняешься, и вместо того чтобы остановиться и спросить, я давил. Я понял это уже в машине и не знал, как начать.
Вот здесь у меня подступило к горлу, и я испугалась, что сейчас заплачу прямо над кофе. Потому что он сказал всё правильно. Он не сказал «прости, если ты обиделась». Он не сказал «я не думал, что для тебя это так важно». Он не сказал «ну мы же договаривались». Он назвал то, что сделал, своими именами, не размазал вину на двоих и не попросил меня объяснить, почему мне было плохо.
Если бы он сделал хоть одну из этих вещей, я бы, наверное, ушла в тот же день.
— Я больше никогда в жизни тебя туда не повезу, — сказал он. — И никуда похожего. Забудь, что я вообще это придумал.
— Хорошо.
— Ты меня простишь?
Я посмотрела на него. У него было лицо человека, который не спал, хотя он спал, и который всю ночь себя грыз, хотя он не грыз. Я в этом лице прожила пять лет. Я знала в нём каждую морщину, включая ту, которая появляется на переносице, когда ему правда плохо, и она была на месте.
— Да, — сказала я.
И он выдохнул, и перегнулся через стол, и взял мои руки в свои, и поцеловал костяшки, сначала на одной, потом на другой.
Теперь про то, о чём я его не спросила. Я не спросила про женщину в красном.
Я хочу объяснить это подробно, потому что со стороны выглядит как слабоумие, а изнутри выглядело как здравый смысл.
Во-первых, я была уверена. Не надеялась, не убеждала себя, а именно знала: ничего не было. Фабиан не спит с чужими женщинами. Это не про его мораль, это про его устройство. Он брезгливый. Он не ест из чужой тарелки, он не пользуется общими полотенцами, он не может заснуть в гостинице, пока не сменит подушку. Человек, который не ложится на чужую наволочку, не ложится и на чужую женщину. Пять лет наблюдений, железная выборка.
Во-вторых, он сам туда ехал не за этим. Он ехал смотреть на меня. Он это прямо сказал, он даже не пытался прикрыться, он приехал, чтобы меня показывать. При таком раскладе уйти в коридор с посторонней женщиной означало бы бросить собственное представление на середине, а Фабиан ничего не бросает на середине, он даже сериалы досматривает те, которые ругает.
В-третьих, и это главное. Если спросить, надо быть готовой к ответу.
Вот в чём всё дело, и я это поняла на кухне, с чашкой, на второй минуте его извинения. Если я спрошу и он скажет «нет», я ничего не выиграю, я и так это знаю. А если он скажет «да», мне придётся встать из-за стола, и собрать вещи, и разрушить пять лет за один вторник, и объяснять его матери, которая звонит мне на день рождения раньше, чем он.
Вопрос был не про него. Вопрос был про меня и про то, готова ли я к последствиям собственного любопытства.
Я была не готова. Поэтому я сделала то, что делают все, и не надо мне рассказывать, что вы бы поступили иначе. Я выбрала версию, с которой можно было дожить до вечера.