Страница 6 из 64
— Он слышал, — согласился он. — Он решил, что это не считается.
Я вытерла лицо.
— Вам-то что?
Получилось грубо, я и хотела грубо, но он не обиделся.
— Ничего, — сказал он. — Мне ничего.
И это было хуже всего, потому что он не соврал. Он заговорил снова только через минуту.
— Если бы ты была моей, вечер закончился бы в тот момент, когда ты сказала «нет».
Я подняла на него глаза.
— В первый раз, — сказал он. — Не в третий.
Я смотрела на него и молчала.
— Мы договорились, — сказала я зачем-то. — Перед поездкой. Что если что-то, то мы обсудим на месте.
— Я знаю, что вы договорились. Я видел, как вы это исполняли.
— Вы ничего про нас не знаете.
— Не знаю, — согласился он. — Я знаю только то, что видел. Видел я достаточно.
Он помолчал.
— Я бы вообще не привёл сюда женщину, которую люблю.
Вот эта фраза и сделала со мной всё остальное. Не первая. Первая была про меня, а на себя мне в ту минуту было наплевать. Эта была про него, про какую-то женщину, которой не существует, и она попала туда, куда в меня за пять лет никто не попадал.
Я сидела на кровати чужого дома, в платье, которое выбирала два часа, и мне впервые за очень долгое время кто-то сказал, как бывает.
— Вам надо вниз, — сказал он. — Он вас ждёт.
— Я не хочу вниз.
— Знаю. Всё равно надо.
Он открыл дверь и придержал её. Я встала, дошла до порога и остановилась, потому что мне было невыносимо, что сейчас это кончится и я никогда его больше не увижу.
— Как вас зовут?
— Это не обязательно.
— А что обязательно?
— Ничего, — сказал он. — В этом весь дом.
Я стояла и смотрела на него, и он добавил, уже в коридор, не глядя на меня:
— Если когда-нибудь захочешь именно меня, приходи одна.
Фабиан ждал у машины и курил, хотя бросил два года назад.
Он открыл мне дверь. Он всегда открывает мне дверь.
Мы выехали за ворота, и они закрылись за нами сами, и снова стало слышно, как шумят шины по хорошему бетону, а потом по асфальту, а потом появились фонари.
Первые двадцать минут мы молчали. Потом он положил ладонь мне на колено, тепло и привычно, и спросил, не голодная ли я. Я сказала, что нет, и он сказал, что дома есть паста и что он разогреет.
Я смотрела в окно на фонари и думала о том, что у меня в сумке лежит телефон с трещиной на углу и с нашей фотографией на заставке, и что мне надо будет завтра в девять утра быть в кабине, и что я, кажется, только что похоронила пять лет и пока никому об этом не сказала, включая себя.
— Ну как тебе? — спросил он.
И я услышала в его голосе то, чего не слышала полгода. Ему было хорошо.
— Необычно, — сказала я.
Он сжал моё колено, и ладонь пошла выше, под подол, по внутренней стороне, и остановилась там, где останавливаются, когда не собираются останавливаться совсем.
Я не убрала её.
Вот это я и не могу себе простить до сих пор. Не клуб, не платье, не то, что поехала. Вот эту минуту в машине, когда я сидела, смотрела в окно на встречные фары и не убирала его руку.
— Я не буду спрашивать, — сказал он. Голос у него сел на полтона. — Захочешь, сама расскажешь.
Я молчала.
— Только если захочешь, — добавил он, — расскажи подробно.
Я закрыла глаза.
Он ни о чём меня не спросил ни в ту ночь, ни утром, ни через неделю, ни через месяц. Он был абсолютно уверен, что знает ответ, и ответ ему нравился.
Дома он разогрел пасту, которую никто не стал есть.
А потом впервые за четыре месяца посмотрел мне в лицо.
Всё это время, пока он смотрел мне в лицо, я перебирала в голове четыре фразы совершенно постороннего мужчины и злилась на него так, как не злилась ни на кого в своей жизни.