Страница 61 из 64
Добровольно
В сентябре мы поехали к заказчику в горы, и обратно нас понесло не по той дороге.
Не специально. Я так думаю до сих пор, хотя иногда сомневаюсь. Просто навигатор повёл через верх, потому что внизу что-то перекрыли, и мы ехали в темноте по узкому серпантину, и в какой-то момент кончились фонари, а потом кончилась разметка.
Я узнала дорогу раньше, чем поняла, что узнала. У меня просто сделалось холодно в животе. Асфальт сменился на бетон, и шум шин пропал, и стало так тихо, что я услышала, как работает климат. Флориан сбросил скорость.
— Ты знаешь, где мы? — сказал он.
— Знаю.
Он ничего не добавил. Через полторы минуты справа пошла высокая стена, заросшая плющом, который стриг человек, которому за это платят. Он притормозил и съехал на обочину, не доезжая до ворот метров тридцать. Заглушил мотор.
Мы сидели в темноте. Ворота отсюда были видны: высокие, старые, тёмного металла, без таблички и без номера дома. За ними, в глубине, между деревьями, угадывался свет.
Была суббота.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Правда?
Я прислушалась к себе.
— Правда.
И это была правда. Я сидела в чужой темноте и смотрела на эти ворота, и у меня в голове очень спокойно, одно за другим, проходило всё.
Вот сюда меня привёз мужчина, которого я любила пять лет, потому что хотел посмотреть, как я буду с другим.
Вот здесь я четыре раза сказала «нет», и четыре раза это ничего не значило, пока я не убрала его руку с себя собственной рукой.
Вот здесь через полчаса после этого он улыбнулся мне через зал и сказал одними губами «молодец».
Вот отсюда я уехала, не сказав ни слова, и тридцать восемь дней думала, что ничего не было.
Вот сюда я вернулась одна, через железную коробку в стене, и мне сказали, что прийти без него и прийти одной это не одно и то же.
Вот здесь я сказала «теперь да».
Вот сюда меня привёз второй мужчина, которого я люблю, чтобы проверить, способна ли я потерять его ради себя. И вот в этом зале я четыре часа уговаривала себя переспать с посторонним человеком. И вот наверху, в коридоре за третьей дверью справа, я стояла с рукой на ручке.
Два мужчины. Один дом. Одна дверь.
— Хочешь зайти? — сказал Флориан.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его лице не было ничего: ни вызова, ни напряжения, ни попытки что-нибудь выяснить. Он спросил. Вот и всё, что он сделал. Он задал вопрос и стал ждать ответа.
— А ты? — сказала я.
И он ответил:
— Я спросил тебя.
Я сидела и смотрела на ворота. Я хочу записать честно, что происходило внутри, потому что красивее было бы написать, что я не колебалась ни секунды.
Я колебалась.
Мне было любопытно. Не в том смысле, в каком было любопытно два с половиной года назад на балконе, когда я лежала ночами и представляла свет и чужие голоса. По-другому. Мне было любопытно, что я почувствую, если войду туда сейчас. С ним. Когда мы оба знаем всё и ничего друг другу не должны. Наверное, это было бы интересно. Наверное, там было бы жарко и страшно, и наверное, мы бы потом об этом долго разговаривали.
И ещё одна секунда была. Очень короткая, но я её записываю, потому что обещала записывать всё. Я на полсекунды подумала: а ему, наверное, хочется. Он шесть лет туда ездил. Ему там спокойно. Он мне сам это сказал за первым в нашей жизни ужином, в джинсах, с мокрыми волосами.
Если я скажу «нет», он не поедет. Никогда. Он не поедет туда до конца жизни, и никогда меня в этом не упрекнёт, и я об этом даже не узнаю.
И вот тут я поймала себя за руку. Потому что это была та самая женщина. Та, которая два с половиной года назад ехала в машине и подбирала причину, которую он согласится принять. Та, которая надевала зелёное вместо синего и очень собой гордилась. Она ещё во мне. Она никуда не делась и, я думаю, не денется. Просто теперь я её слышу.
— Нет, — сказала я.
— Хорошо, — сказал Флориан.
И завёл мотор. Вот и всё. Он не спросил почему. Он не сказал «точно?». Он не помолчал многозначительно две секунды, чтобы я успела передумать. Он не поехал нарочито быстро и не поехал нарочито медленно. Он завёл мотор, вывернул руль и поехал вниз.
Я сидела и смотрела, как ворота уходят вправо и назад, и потом их не стало, и потом стена кончилась, и потом появилась разметка, и потом фонари.
Я не плакала. Я, честно говоря, вообще ничего особенного не чувствовала, и вот это оказалось самым лучшим. Место перестало быть местом.
Мы ехали вниз минут двадцать молча, и это было хорошее молчание. А потом он сказал:
— Спроси у меня что-нибудь.
— Что?
— Что хочешь. Про сегодня.
Я подумала.
— Ты хотел зайти?
Он ответил не сразу.
— Да, — сказал он.
У меня внутри дёрнулось.
— Насколько?
— Прилично. — Он смотрел на дорогу. — Не из-за секса. Из-за того, что ты бы там была. Я полтора года туда не ездил, потому что мне туда не надо было. А сегодня, когда мы подъехали, я на минуту очень отчётливо захотел зайти туда с тобой.
Я сидела очень прямо и смотрела перед собой.
— И ты всё равно спросил меня первой.
— Да.
— И не стал говорить, что хочешь.
— Нет.
— Почему?
И он сказал:
— Потому что если бы я сказал, ты бы согласилась.
Я открыла рот и закрыла.
Потому что он был абсолютно прав, и мы оба это знали, и я бы согласилась, вот прямо там, в темноте, у ворот, за две секунды.
— Ты опять за меня решил, — сказала я.
— Нет, — сказал он. — В этот раз я решил за себя. Я промолчал не для того, чтобы ты ответила правильно. Я промолчал, потому что не хотел получить твоё «да» таким способом.
Мы проехали ещё километра три.
— Флориан.
— Да.
— Через год спроси меня ещё раз.
Он повернул ко мне голову на секунду.
— Зачем?
— Затем, что сегодня я сказала «нет» и я в нём уверена, — сказала я. — А через год я хочу проверить, не сказала ли я его просто потому, что мне так безопаснее.
Он очень долго молчал.
— Хорошо, — сказал он. — Спрошу.
И он действительно спросил, через год и два месяца, в совершенно другом месте и по совершенно другому поводу. И я опять сказала «нет». И вот тогда я наконец поверила себе.
А потом мы остановились у заправки, потому что я хотела воды. И вот тут произошло то, чем, по-хорошему, и надо заканчивать эту историю, потому что иначе получится, что мы стали приличными людьми. Мы не стали.