Страница 60 из 64
— Я предполагал, — сказал он. — И, если тебе от этого легче, я на всякий случай скажу: если бы ты в тот вечер действительно захотела, по-настоящему, для себя, я бы, наверное, сломался.
— В каком смысле?
— В том смысле, что я бы это увидел и остановил вечер сам.
Мы просидели на этой кухне до двух часов дня. Мы разговаривали так, как не разговаривали за два года ни разу: про то, что он делал со мной в мае, про то, что я делала с ним весь предыдущий год, про Ирен, про Фабиана, про то, как я стояла в дверях зала вчера вечером и считала ходы.
Мы оба говорили вещи, за которые в нормальной паре разводятся. И ни один из нас ни разу не вышел из комнаты. Под конец он сказал:
— У меня тоже есть одна вещь.
— Говори.
— Я хочу ключ от твоей квартиры.
Я засмеялась.
— Два года назад ты сказал, что не хочешь.
— Я сказал, что мне будет слишком хорошо от того, что он у меня есть.
— И что изменилось?
Он посмотрел на меня.
— Ничего, — сказал он. — Мне будет слишком хорошо. Я тебе просто говорю об этом вслух, а не устраиваю так, чтобы ты сама предложила.
Я сидела и смотрела на него. А потом встала, сняла ключ с брелока и положила на стол между нами. Он взял ключ и положил его в карман, и мы оба на это посмотрели.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он.
— Что?
— Мне действительно слишком хорошо.
Он сказал это так серьёзно, что я засмеялась и не могла остановиться минуты две, и он сидел и смотрел, как я смеюсь, и у него было очень спокойное лицо.
Вечером мы пошли гулять, потому что дома было уже невозможно сидеть. И на набережной он сказал:
— У меня есть вторая вещь.
— Говори.
— Я боюсь, что ты уйдёшь.
Я остановилась. Он не остановился, он прошёл ещё два шага и потом всё-таки встал и повернулся.
— Прямо сейчас? — сказала я.
— Прямо сейчас. Весь день. С того момента, как ты утром села напротив меня с этим своим лицом.
Он держал руки в карманах и смотрел куда-то мимо, на воду.
— Я не знаю, что с этим делать, — сказал он. — Ты сказала, что с этим ничего не надо делать. Мне от этого пока не легче.
— Тебе и не должно быть легче.
— Прекрасно.
— Флориан.
— Что?
— Я не уйду.
Он повернулся.
— Ты не можешь этого знать.
— Не могу, — сказала я. — И ты не можешь. Поэтому я не буду тебе клясться, и ты не проси.
Я подошла и взяла его за лацканы.
— Но прямо сейчас, сегодня, я не ухожу. И завтра не ухожу. Дальше посмотрим.
Он очень долго на меня смотрел.
— Это худшая гарантия, которую мне давали в жизни, — сказал он.
— Это единственная честная гарантия, которую вообще бывает.
А ещё у нас появилось одно слово. Мы его не придумывали, оно завелось само, месяца через три. Когда кто-нибудь из нас начинает заходить на старую дорожку, второй говорит:
— Проверка.
Просто одно слово, без интонации. Первый раз его сказал он. Я в феврале, на переезде, три дня ходила и намекала, что мне тяжело, вместо того чтобы попросить помощи, и на третий день он посмотрел на меня и сказал:
— Проверка.
Я сначала обиделась. Потом села и поняла, что да. Я три дня устраивала человеку экзамен на догадливость. Я сказала это слово ему в апреле, когда он вместо «мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин» полчаса рассказывал, какой плохой прогноз погоды. Он замолчал на полуслове. И сказал:
— Принято. Мне не нравится, что ты идёшь на этот ужин.
— Я всё равно пойду.
— Я знаю.
И я пошла, и он не сидел на кухне со светом, а лёг спать, и утром сказал, что спал плохо, и это была правда, и на этом всё кончилось.
Вот и вся наша терапия. Одно слово.
Вот, собственно, и всё.
Дальше была довольно скучная жизнь, и я сейчас запишу, из чего она состояла, потому что скучное почти никогда не записывают, а зря.
Мы съехались в феврале, в новую квартиру, которую искали три месяца и в которой кухня не коридор.
Он в апреле закончил кабинет и отдал владельцу, и владелец привёз ему второй заказ, ещё крупнее.
Я в мае взяла ту летнюю серию, от которой год назад отказалась, и уехала на три недели, и он за эти три недели приезжал ко мне дважды на выходные, и ни разу не спросил, с кем я ужинала. Точнее, спросил. Он позвонил мне однажды в одиннадцать вечера и сказал:
— Я сейчас скажу неприятное.
— Говори.
— Я ревную. Прямо сейчас, весь вечер. Ты в другом городе, я не знаю, где ты, и меня это разрывает.
Я стояла в гостиничном коридоре с телефоном и у меня подгибались ноги.
— И что мне сделать? — спросила я.
— Ничего, — сказал он. — Я просто сказал. Всё, я в порядке.
И мы поговорили ещё полчаса про его кабинет.
Мне понадобилось тридцать лет, чтобы узнать, как это выглядит, когда человек сообщает тебе факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.