Измени мне, если любишь

Новая редакция

Утром я проснулась первой.

Он спал на животе, лицом ко мне, и у него было то самое спокойное лицо, которое бывает у спящих людей, которым не в чем себя упрекнуть, и я очень долго на него смотрела.

А потом встала, сварила кофе в турке, которая осталась мне от другого мужчины, и села на кухне ждать, пока он проснётся. Потому что я знала, что мне надо сказать, и знала, что если не скажу сегодня, то не скажу никогда.

Он вышел через час, в моей футболке, которая была ему мала, и это было так нелепо, что я чуть не передумала. Он налил себе кофе, попробовал и сморщился.

— Ты торопишься.

— Я знаю. Мне уже говорили.

Он сел напротив. И по моему лицу всё понял.

— Говори, — сказал он.

— У меня есть условие, — сказала я.

— Слушаю.

— Если мы снова вместе, больше никаких проверок. Никогда. Ни одной. Ни такой, ни поменьше, ни на полчаса, ни на пять минут.

— Хорошо.

Он сказал это сразу. Без паузы, без обдумывания, без уточняющих вопросов.

— Я ещё не закончила, — сказала я.

Он поставил чашку. Я готовилась к этому разговору полгода, и последние два месяца писала его в том самом блокноте, и вчера ночью, пока он спал, я его перечитала.

— Я не буду просить тебя перестать ревновать, — сказала я. — Это бессмысленно и, если честно, я бы не хотела.

— Не хотела бы?

— Нет. Я тебе один раз это уже сказала, и я не отказываюсь. Мне нравится ненормально.

Он усмехнулся.

— И я не прошу тебя стать другим человеком, — сказала я. — Ты не станешь, я не стану, мы оба такие, какие есть, и мы оба, судя по всему, довольно больные.

— Судя по всему.

— Я прошу одну вещь. Одну, Флориан, и она очень конкретная.

— Говори.

И я сказала.

— Если ты боишься, что я уйду, ты говоришь мне словами: я боюсь, что ты уйдёшь.

Он замер.

— Если ты ревнуешь, ты говоришь: я ревную. Не «мне не нравится, как тебе пишет человек, подписанный буквой Т». Не «я весь вечер помнил про мужчину за вторым столиком». А «я ревную».

— Это одно и то же.

— Нет. — Я наклонилась вперёд. — Это совершенно не одно и то же, и я полтора года не понимала, в чём разница, а теперь понимаю. Когда ты говоришь «мне не нравится», ты сообщаешь мне факт о мире. И я иду и перестраиваю мир, чтобы тебе нравилось, и ты даже не просишь, я сама. Когда ты говоришь «я ревную», ты сообщаешь мне факт о себе. С ним ничего не надо делать. Его надо просто услышать.

Он молчал.

— И если ты думаешь, что я тебя брошу, ты спрашиваешь. Прямо. «Ты меня бросишь?» И я отвечаю.

— А если ты соврёшь?

— Тогда я совру, — сказала я. — И это будет моё дело, а не твоё.

— И последнее, — сказала я. — Самое главное.

Он ждал.

— Ты больше никогда не создаёшь ситуацию, в которой я должна доказывать, что люблю тебя.

Я сказала это и замолчала. Он сидел напротив и смотрел в чашку. Очень долго.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — сказал он наконец.

— Понимаю.

— Не уверен.

Он поднял голову.

— Адель, я всю жизнь так живу. Я не умею спрашивать. Я умею устраивать так, чтобы человек ответил сам, не зная, что отвечает. Это не выбор, это то, как у меня устроена голова, с детства. Я в мастерской так работаю: я не спрашиваю вещь, что с ней случилось. Я создаю условия, при которых она сама расскажет.

— Я не вещь.

— Я знаю.

— Ты знаешь, а делаешь.

— Да.

Мы сидели молча минуты две.

— Мне будет очень трудно, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Он провёл ладонью по столу. — Сказать «я боюсь, что ты уйдёшь» для меня примерно как выйти на улицу без одежды. Проверка не требует ничего. Она ничего не стоит. Я сижу и жду результата, и если результат плохой, мне больно, но я к этому подготовился заранее.

— А если сказать?

— А если сказать, то я стою перед тобой и жду ответа и ничего не контролирую. — Он посмотрел на меня. — Контроль не требует уязвимости. В этом весь его смысл.

Я встала, обошла стол и села рядом с ним, на соседний стул.

— Послушай, — сказала я. — Я не требую, чтобы ты умел это с завтрашнего дня.

— А чего требуешь?

— Чтобы ты пробовал. И чтобы, когда не получится, ты мне говорил, что не получилось.

Он молчал.

— И я то же самое, — сказала я. — Потому что я, между прочим, ровно такая же, если ты не заметил. Я полтора года устраивала тебе проверки по три раза в неделю и ни разу не сказала «мне страшно, что я тебе надоела». Ни разу. Мне было проще не написать тебе три часа, чем произнести одну эту фразу.

Он усмехнулся.

— Мы два идиота.

— Мы два идиота, — согласилась я.

— Хорошо, — сказал он.

— Что «хорошо»?

— Я согласен. На всё, что ты сказала.

Я посмотрела на него.

— Скажи это словами, пожалуйста. Целиком.

И он сказал.

— Больше никаких проверок. Никогда. Если я боюсь, я говорю, что боюсь. Если ревную, говорю, что ревную. Если думаю, что ты уйдёшь, спрашиваю. И я никогда больше не устраиваю так, чтобы ты мне что-то доказывала.

Он произнёс это ровно, без запинки, как произносят выученное.

— Ты это готовил? — спросила я.

— Полгода.

— Можно я скажу то, чего не говорила? — сказала я.

— Говори.

Я долго собиралась.

— Мне в мае было не только страшно.

Он поднял глаза.

— Продолжай.

— В тот вечер, в какой-то момент, когда я уже выбрала того человека и он на меня посмотрел, у меня внутри было не только «господи, нет».

Я смотрела в стол.

— Там было ещё что-то. Полсекунды. Что-то вроде... не знаю, как назвать. Любопытство. И от этого мне было в сто раз хуже, чем от всего остального.

Он молчал.

— Я полгода носила это в себе и не могла никому сказать, — сказала я. — Потому что если сказать, то получается, что я не совсем жертва. А мне очень надо было быть жертвой, Флориан, ты себе не представляешь, как мне это было надо.

— Представляю.

— Скажи что-нибудь.

Он поставил чашку.

— Ты тогда стояла посреди зала, где сорок человек занимаются тем, ради чего туда приехали, — сказал он. — Ты живая. Если бы у тебя за четыре часа ни разу ничего не шевельнулось, это значило бы, что ты умерла.

— Но я же…

— Ты выбирала не между «хочу» и «не хочу», — сказал он. — Ты выбирала между собой и мной. И то, шевельнулось у тебя что-то на полсекунды или нет, не имеет к этому выбору никакого отношения.

Я подняла голову.

— Ты вообще не удивился.

— Нет.

— Ты знал?