Страница 57 из 64
— Задавай.
— Ты бы приехала завтра, если бы сегодня не узнала.
— Да.
— А послезавтра?
Я не поняла.
— В смысле?
— Если бы ты завтра приехала, а меня не было дома. — Он смотрел на меня. — Ты бы приехала послезавтра?
И вот тут я поняла, о чём он на самом деле спрашивает. Он спрашивал, сколько у меня запаса. Он спрашивал, было ли это решением или порывом, который сдохнет от первого препятствия, как сдыхали все мои порывы последние два года.
— Да, — сказала я. — И в понедельник, и во вторник. Я бы сидела у твоего подъезда, пока ты не появишься.
— Это на тебя не похоже.
— Это на меня очень похоже, — сказала я. — Просто я никогда раньше не делала этого ради собственного решения. Только ради чужой реакции.
Он помолчал.
— Хороший ответ, — сказал он.
— Он не для тебя. Он для меня.
— Тогда и я задам, — сказала я. — Один.
— Давай.
— Что бы ты сделал, если бы я не приехала?
Он ответил сразу, без паузы, и я поняла, что он думал об этом много раз.
— Жил бы дальше.
— И всё?
— И всё. — Он поднял воротник, потому что ветер пошёл с моря. — Я не приехал бы к тебе, не написал бы и не стал бы искать поводов оказаться рядом. Я тебе сказал под тем козырьком в октябре и не соврал: я не умею ждать так, чтобы это не было давлением. Поэтому я не ждал.
— Совсем?
— Совсем.
— Врёшь.
Он усмехнулся.
— Вру, — сказал он. — Я каждую субботу с мая думал, что ты можешь приехать.
— Поэтому ты сюда и ездил.
Он не ответил. Ему не надо было отвечать.
Мы уехали на двух машинах. Это нас обоих ужасно развеселило: две взрослые машины едут одна за другой сорок минут в гору и вниз, потому что мы оба приехали сами.
Я ехала за ним и видела в его заднем стекле затылок и то, как он раз в минуту смотрит в зеркало, проверяя, еду ли я. На развязке у порта есть съезд, на котором я полгода назад в четыре утра стояла и хотела повернуть не туда. Мы проехали его прямо, оба. Мы стояли ещё минут десять, уже обнявшись, и я задала вопрос, который носила в себе с мая и до вчерашнего дня не собиралась задавать никогда.
— Что бы ты сделал, если бы я вчера не приехала? — сказала я ему в куртку. — Не завтра, не послезавтра. Вообще.
Он помолчал.
— Хочешь честно?
— Хочу.
— Примерно ещё год я бы ездил сюда по субботам, — сказал он. — Потом перестал бы. Потом, наверное, через года три появилась бы какая-нибудь женщина, и мы бы жили нормально, и я был бы с ней вежливым и внимательным человеком.
— И?
— И я бы ей никогда не сказал ни одной из тех вещей, которые говорил тебе.
Я подняла голову.
— Почему?
— Потому что она бы их не выдержала, — сказал он. — Или, что вероятнее, я бы не стал проверять.
Он посмотрел на меня.
— Ты единственный человек, которому я сказал вслух, какой я на самом деле. В первую же ночь, по пунктам. Я до сих пор не понимаю, зачем я это сделал.
— Ты меня предупреждал.
— Я себя предупреждал, — сказал он. — Просто вслух и при тебе.
Уже в машине, перед тем как завести мотор, я спросила ещё одно.
— Что ты сказал той женщине?
Он посмотрел на меня.
— Правда хочешь знать?
— Правда.
— Я сказал: извините, приехала моя жена.
Я моргнула.
— Что?
— Так проще всего. — Он пожал плечом. — Это универсальная фраза, после неё никто ничего не уточняет.
— Мы не женаты.
— Не женаты.
— И ты сказал «жена».
— Сказал.
Он завёл мотор и стал сдавать назад, и я сидела и смотрела на его профиль.
— Флориан.
— Что?
— Ты это специально сейчас сказал?
Он остановился, не доехав до ворот, и повернулся ко мне.
— Нет, — сказал он. — Раньше сказал бы специально. Сейчас нет.
И поехал дальше. Я потом полдороги не могла перестать улыбаться, и, по-моему, он это видел в зеркале.
Он остановился не у своего дома. Он остановился у моего. Я вышла и подошла к его машине, и он опустил стекло.
— Ты чего? — сказала я.
— Тебе завтра на форум.
— И?
— И у тебя тут вещи и твоя щётка. — Он пожал плечом. — Ко мне поедем, когда ты соберёшься, а не когда получится.
Я стояла и смотрела на него.
— Ты не поднимешься?
— Поднимусь, если позовёшь.
— Флориан.
— Что?
— Поднимись.
Он заглушил мотор. Мы поднялись молча, и в лифте не касались друг друга, и это было нелепо после всего, что мы наговорили на гравии.
Я открыла дверь, и мы вошли, и я поняла, что мне страшно. Мне было страшно, что я разучилась. Полгода я жила в теле, которое ничего не хотело. Я его мыла, кормила, водила на работу и один раз сводила на свидание с редактором, и оно всё это вытерпело, как терпит чужая вещь.
Он снял куртку и остался стоять в прихожей.
— Иди сюда, — сказала я.
Он не двинулся.
— Флориан.
— Я не пойду, — сказал он.
— Почему?
И он сказал то, чего я не ожидала:
— Потому что я не знаю, можно ли мне тебя трогать.
Мы стояли в моей прихожей, и он держал руки по швам, и я увидела, что он боится сильнее, чем я.
Я подошла сама, взяла его ладонь и положила себе на щёку. Он закрыл глаза. Потом мы целовались у двери, долго, и он был неловкий. Вот это я хочу записать обязательно, потому что за год с лишним такого не было ни разу: он был неловкий. Он зацепился за молнию. Он один раз наступил мне на ногу. Он потянул свитер и запутался в нём, и мы оба стояли и ждали, пока он выберется, и это было так по-человечески, что у меня защипало в носу.
В спальне я включила свет, и он сразу его выключил, и я включила обратно.
— Нет, — сказала я. — Смотри.
Он смотрел. Он раздевал меня так же медленно, как раньше, но руки у него были другие. Они дрожали. Он касался меня и останавливался, и касался снова, как касаются вещи, которую считали разбитой.
— Ты похудела, — сказал он.
— Ты тоже.
— Я знаю.
Он опустился передо мной на колени, прямо там, у кровати, обнял меня за бёдра и упёрся лбом мне в живот, и мы простояли так, наверное, минуту, и он ничего не говорил.
Я гладила его по затылку. А потом он поднял голову и посмотрел на меня снизу, и что-то в его лице сдвинулось обратно на место.
— Держись за меня, — сказал он.
И положил мою ногу себе на плечо. Я держалась за его волосы и за спинку кровати, и стояла на одной ноге, и через минуту уже не стояла, потому что он подхватил меня и уложил, и не отпустил.