Страница 56 из 64
Встречное предложение
Мы простояли на том гравии сорок минут.
Он не предложил сесть в машину, и я потом поняла почему: в машине пришлось бы решать, чья, и это уже было бы движение в одну из сторон.
Мы стояли между чужих машин, в ноябре, и мёрзли.
— Говори, — сказал он второй раз.
И я сказала.
— Я хочу тебя обратно.
Вот так, целиком, первой фразой, без подходов.
Я потом много раз думала, почему у меня получилось именно так, и пришла к тому, что иначе бы и не получилось. У меня не было заготовок. Если бы я начала издалека, я бы завязла.
Он не ответил. Он стоял и смотрел на меня, и у него было совершенно непроницаемое лицо, и я поняла, что он не собирается мне помогать.
— Скажи что-нибудь, — сказала я.
— Потому что увидела меня с другой?
Вот он. Вот единственный вопрос, который имел значение, и он задал его вторым предложением.
И я обязана записать, что произошло у меня внутри за эти полторы секунды.
Я успела сформулировать красивый ответ. Он был готовый, он всплыл мгновенно, он был правдоподобный и благородный: «Нет, я приехала не из-за неё, я приехала, потому что поняла кое-что про себя». И он был бы наполовину враньём.
— Нет, — сказала я.
— Врёшь.
— Не вру.
— Адель. — Он чуть наклонил голову. — Ты сегодня приехала сюда в субботу вечером. Ты знала, что я здесь. Ты стояла в дверях зала и смотрела на нас минуту, я тебя видел.
Я молчала.
— Тебя это бесит, — сказал он.
— Конечно бесит, — сказала я.
Он моргнул. Я думаю, он ждал чего угодно, кроме этого.
— Меня это бесит так, — сказала я, — что я два часа назад сидела на парковке у аптеки и придумывала, как сделать, чтобы ты встал с того дивана. У меня было два плана. Второй был хороший.
— И почему не сделала?
— Потому что мне стало скучно.
Он смотрел на меня.
— Я знаю каждый ход в этой игре, Флориан. Я в неё играла два года, с двумя мужчинами, с обеих сторон доски. Я сегодня стояла в дверях и видела всю партию до конца, и мне стало так скучно, что затошнило.
Он молчал довольно долго.
— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — сказал он наконец.
— Ничего.
— Ты приехала и сказала, что хочешь меня обратно.
— Да.
— И что тебя бесит эта женщина.
— Да.
— Это, по-твоему, одно предложение или два?
И вот тут я сказала то, ради чего, как выяснилось, ехала.
— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Если бы тебя сегодня здесь не было, я всё равно приехала бы завтра.
Он не понял сразу. Я видела, как до него доходит, и это было единственный раз за весь наш разговор, когда я шла впереди него.
— К тебе, — сказала я. — Домой. Или в мастерскую, там ты чаще. Я приехала бы завтра и сказала бы то же самое слово в слово.
— Ты сегодня узнала, что я здесь.
— Я сегодня узнала, что ты здесь, и из-за этого приехала сегодня, а не завтра. — Я смотрела ему в лицо. — Она ускорила это на сутки. Всё. Она не причина, она срок.
Он отвернулся. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела, как у него ходят желваки, и это было первое живое движение за сорок минут.
— Ты понимаешь, что я не могу тебе поверить? — сказал он.
— Понимаю.
— Я не могу проверить.
— Не можешь, — сказала я. — И, пожалуйста, не проверяй.
Он резко повернулся. И вот тут у него в лице наконец что-то сломалось.
— Я не собирался, — сказал он.
— Хорошо.
— Адель. Я не собирался. Никогда. Я после мая полгода живу с одной мыслью, и мысль очень простая: я один раз в жизни залез человеку под кожу и больше никогда этого не сделаю.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь.
Он провёл рукой по лицу.
— Я шесть месяцев каждый день прокручиваю тот вечер, — сказал он. — Не то, чем он кончился. Середину. Как ты сидела и уговаривала себя. Я тогда сидел рядом и смотрел, как ты это делаешь, и молчал, потому что так было надо.
Он посмотрел на меня.
— Это худшие четыре часа моей жизни, и я их устроил сам.
— Почему ты здесь? — спросила я.
— В смысле?
— Сегодня. В этом доме. Ты полтора года сюда не ездил.
Он ответил не сразу.
— Я ездил три раза за полгода, — сказал он. — Сегодня четвёртый.
— И?
— И ничего. Ни разу.
— Совсем ничего?
— Совсем. — Он усмехнулся, криво и невесело. — Я сижу в зале, разговариваю с людьми и уезжаю в час ночи. Это довольно жалко выглядит, если со стороны.
— Тогда зачем ездишь?
И он сказал:
— Потому что это единственное место, где я тебя видел до того, как всё испортил.
Я не выдержала первая. Я шагнула к нему и уткнулась лбом ему в грудь, в мокрую куртку, пахнущую холодом и скипидаром, и он через секунду поднял руки и обнял меня. Мы простояли так, наверное, минут пять. Он ничего не говорил. Он держал меня за плечи и за затылок и дышал мне в макушку, и у него дрожали руки, и я это чувствовала.
Потом я подняла голову.
— Я не простила тебя, — сказала я.
— Я знаю.
— Я, наверное, никогда не прощу до конца.
— Я знаю.
— Я приехала не потому, что ты достаточно страдал.
Он чуть отстранился и посмотрел на меня.
— Что?
— Я четыре месяца вела бухгалтерию, — сказала я. — Считала твои бессонные ночи и то, что ты похудел, и собиралась объявить, что долг погашен. Я в октябре это про себя поняла и от этого чуть не сдохла.
— И?
— И я приехала не за этим. Я проверила. Я долго проверяла.
Он молчал.
— Тогда за чем? — сказал он.
И вот здесь я сказала последнюю фразу, которую привезла с собой, и она была единственная, которую я за шесть месяцев сформулировала до конца.
— Я хочу быть с тобой, — сказала я. — Не потому что ты мне что-то доказал. Не потому что ты страдал. Не потому что ты хороший. Ты, кстати, не очень хороший, если честно.
Он засмеялся. Один раз, коротко, как выдохнул.
— Я хочу быть с тобой, потому что я тебя хочу, — сказала я. — Это всё. Другой причины у меня нет, и я её больше не ищу.
Он поцеловал меня. Не сразу, не резко. Он сначала взял моё лицо в обе ладони и посмотрел на него так, как смотрел в первую ночь у себя в квартире, по частям, медленно, невыносимо долго.
— Ты когда-нибудь стоишь спокойно? — сказал он.
— Нет.
— Постой.
И я постояла. И он меня поцеловал, и у него были холодные руки и горячий рот, и я вцепилась в его куртку обеими руками, и мы стояли на гравии в ноябре, между чужими машинами, у дома, в котором со мной случилось всё самое плохое и всё самое важное в моей жизни.
— Можно я задам вопрос? — сказал он.