Измени мне, если любишь

Мораторий

Лето я прожила одна, и это было самое странное лето моей жизни.

Не плохое. Именно странное.

Я всё время ждала, что накроет, и оно не накрывало. Я просыпалась и первые две секунды не помнила, а потом вспоминала, и вместо провала внутри было что-то ровное и тяжёлое, как камень в кармане.

Камень не мешал ходить. Он просто всё время был.

В июне я отработала два дня по фармацевтике с напарницей, и мы сработались так, будто не расходились на четыре месяца.

В августе была та вторая серия, короче и хуже по деньгам, и я взяла её и отработала блестяще, и меня после неё позвали на осеннюю, на которую раньше не звали.

Я в то лето работала много и хорошо.

И вот здесь я хочу сказать вещь, которую, наверное, не принято говорить в таких историях. Мне помогла не любовь к себе, не подруги и не время. Мне помогла кабина. Потому что кабина это единственное известное мне место, где человек обязан быть точным. Там нельзя думать про мужчину. Там вообще нельзя думать ни про что, кроме того, что говорят в наушниках, и если ты отвлечёшься на полторы секунды, четыреста человек услышат.

Шесть часов в день я была в порядке по обязанности. А остальные восемнадцать доживала как получалось.

В июле я в первый раз за два года провела выходные так, как хотела сама. Это звучит смешно. Я записываю и сама вижу, как это смешно звучит для взрослой женщины.

Я в субботу проснулась в одиннадцать. Позавтракала в час. Поехала на другой конец побережья, потому что мне захотелось посмотреть на одну церковь, про которую я прочитала в подготовке к сессии три года назад и которую так ни разу и не видела.

Я провела там сорок минут одна. Потом сидела в кафе и читала. И вечером, уже дома, поняла, что за весь день ни разу никому не написала, где я, и что мне ни разу не пришло в голову, что надо бы.

Я сидела на полу у балкона и думала: вот, оказывается, как это. Я не ликовала. Мне было довольно грустно. Потому что параллельно с этой свободой я весь день ловила себя на другом: я всё время мысленно рассказывала ему. Смотри, какая церковь. Смотри, какой у неё портал. Тебе бы понравилось, как сделана дверь. Я весь день, не замолкая, разговаривала с человеком, которого выгнала из своей кухни.

Про него я знала только одно: он не писал. Ни разу за всё лето. Он не звонил, не появлялся у работы, не присылал ничего через кого-нибудь, не спрашивал обо мне у общих знакомых, потому что общих знакомых у нас, если разобраться, толком и не было.

Я, если честно, ждала. Первые три недели я каждый вечер проверяла телефон и презирала себя за это. Потом стало реже. К августу я уже не проверяла. И вот когда я перестала проверять, мне впервые стало по-настоящему плохо. Потому что пока я ждала, он был где-то рядом. А когда перестала, оказалось, что его нет.

В июле у меня был день рождения, и я провела его одна, и это было нормально.

Мне позвонили девять человек, из них шестеро по работе. Напарница прислала фотографию стеклянной кабины с подписью «твой дом». Мать позвонила из другого часового пояса и двенадцать минут рассказывала про соседей.

Фабиан тоже написал. Первый раз за полтора года. Одна строчка: «С днём рождения. Надеюсь, у тебя всё хорошо».

Я смотрела на это сообщение минут десять. Он не знал ничего. Он не знал ни про Флориана, ни про тот дом во второй раз, ни про май. Для него я была женщиной, которая ушла от него два с половиной года назад, потому что он повёл её не туда.

Я ответила: «Спасибо. Всё хорошо. И у тебя, надеюсь».

Он поставил сердечко.

И вот тут я сидела на своей кухне с телефоном и думала одну довольно жуткую вещь. Что если посчитать по сумме нанесённого, то мужчина, которого я два года считала злодеем своей жизни, сделал мне меньше, чем тот, ради которого я от него ушла.

Фабиан не услышал моё «нет» четыре раза за вечер. Флориан услышал его с первого раза и всё равно добился «да» за четыре часа. Я не знаю, что из этого хуже. Я до сих пор не знаю.

В августе я один раз сходила на свидание. Меня позвал человек из смежной профессии, редактор, с которым мы дважды пересекались на площадках. Сорок два года, разведён, спокойный, начитанный, приятный.

Я согласилась, потому что решила, что так надо. Вот прямо с этой формулировкой: так надо, взрослые женщины после расставания ходят на свидания, иначе засохнешь.

Вечер был хороший. Он умный. Он смешно рассказывает. Он не перебивал и задавал нормальные вопросы. Он заплатил и не сделал из этого события. Он проводил меня до машины и не полез. И я всё это время сидела и чувствовала ровно ничего. Не «он мне не нравится». Не «я сравниваю». Именно ничего: ни тепла, ни раздражения, ни любопытства.

Я поехала домой и по дороге поняла, чего мне не хватало весь вечер. Он ни разу за три часа не посмотрел, кто входит в зал. И я, дура набитая, поймала себя на том, что мне этого не хватает. Я остановилась на светофоре и сказала вслух, в пустой машине:

— Ну и дрянь же ты, Адель.

Второй раз я с ним не встретилась. Он написал через неделю, я ответила вежливо и честно, и он всё понял и отстал, и остался приличным человеком, и я ему за это благодарна.

В августе мне написала Ирен. Я увидела её имя на экране и минут пять не открывала. Сообщение было короткое:

«Адель, здравствуйте. Если вам это неприятно, просто не отвечайте, я пойму. Если нужно, я рядом».

Я ответила через день: «Спасибо. Пока не нужно».

Она написала: «Хорошо».

И всё.

Но через неделю я написала сама и предложила кофе, и она согласилась в ту же минуту. Мы сидели на той же террасе, где я весной требовала от неё отменить его работу. Я начала с извинения. Она выслушала до конца и сказала:

— Принято. Хватит.

— Ирен, я вам…

— Хватит, — повторила она. — Я вас за это уже простила в апреле, и я вам, между прочим, тогда сказала не то, что нужно было сказать.

— Вы сказали правду.

— Правду иногда надо придерживать.

Мы помолчали.

— Как он? — спросила я.

Я не собиралась спрашивать. Я честно не собиралась. Она покрутила чашку.

— Закончил кабинет, — сказала она. — На два месяца раньше срока.

— Это хорошо?

— Это ужасно, — сказала она. — Это значит, что он в мастерской ночевал.

Она не стала за него просить. Вот за что я ей благодарна до сих пор. Она ни разу за полтора часа не сказала «он страдает», «он вас любит», «вы бы поговорили». Она сказала другое.

— Вы знаете, чем он отличается от всех мужчин, которых я встречала? — спросила она.

— Чем?

— Он умеет отойти в сторону.

Я усмехнулась.