Страница 49 из 64
— Я прошла твою проверку, — сказала я. — А ты мою нет.
Он не понял. Я видела, что не понял.
— Какую твою?
— А вот ту самую. — Я вернулась к столу, но не села. — Ты полтора года смотрел, как я устроена. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в моей жизни, включая меня. Ты знаешь, что со мной делать, чтобы я перестала быть собой, потому что ты это во мне и нашёл.
— Да.
— И в первый раз, когда тебе понадобился ответ, ты этим воспользовался.
Он молчал.
— Вот что я узнала в тот вечер, — сказала я. — Не про себя. Про тебя. Я узнала, что если тебе будет очень нужно, ты нажмёшь.
Он очень долго сидел не двигаясь. Потом сказал:
— Да.
— Всё?
— А что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Я хочу, чтобы ты сказал, что я неправа!
Я это крикнула.
— Ты права, — сказал он.
И вот это доконало меня окончательно. Я села.
— Скажи мне одну вещь, — сказала я. — Честно, как ты умеешь.
— Скажу.
— Если бы сейчас отмотать назад. Всё, что ты сейчас знаешь: что мне было, как я выла в том коридоре, как я стояла с рукой на ручке, как я девятнадцать дней не могла спать. Если бы ты всё это знал заранее.
Я посмотрела ему в лицо.
— Ты бы сделал это снова?
Он не отвёл глаз. Он думал секунд пять, и это были честные пять секунд, он правда думал.
— Да, — сказал он.
Помолчал.
— Но второй раз мне уже не понадобится.
Я сидела и смотрела на него. И поняла, что мне не больно. Мне было противно.
Вот это было новое ощущение, я его раньше не знала. Не боль, не обида, не ярость. Брезгливость.
Он сидел на моей кухне, честный от первого слова до последнего, ни разу не солгавший, готовый ответить на любой вопрос, и был при этом человеком, который взял бы меня за горло ещё раз, если бы ему понадобился ответ.
И он это признавал. И даже не пытался прикрыться.
— Можно ещё один вопрос? — сказала я.
— Да.
— Ты меня любишь?
Он поднял голову. Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как он решает, и мне было совершенно ясно, что он сейчас скажет правду, какой бы она ни была.
— Да.
— Тогда почему ты не сказал этого в том доме? Я тебя просила. Я держала тебя за рубашку и просила одно слово.
— Именно поэтому.
— Объясни.
Он положил ладони на стол.
— Потому что ты просила не слово, — сказал он. — Ты просила разрешения. Ты держала меня за рубашку и говорила: скажи, что любишь, и я пойду. Ты собиралась взять это слово и пойти с ним наверх.
Я сидела и молчала.
— Если бы я сказал «люблю», ты бы вошла в ту комнату, — сказал он. — И была бы уверена, что тебя туда отправила любовь.
— А так?
— А так ты вошла бы туда только сама. И ты сама не смогла.
Вот здесь я поняла, что разговор закончен. Не потому, что он победил. Он не победил, он весь час не пытался. А потому, что я услышала то, ради чего он пришёл, и оно оказалось невыносимым.
Он не дал мне того слова не из жестокости и не из расчёта. Он не дал его, чтобы я не смогла им прикрыться.
Мужчина, который в самую страшную минуту моей жизни отказался сказать мне «люблю», потому что боялся, что я использую это как разрешение предать себя.
Я не знаю, как называется человек, который так устроен. Я знаю только, что я такого больше не встречу.
— Уходи, — сказала я.
Он встал сразу. Вот за это, наверное, я его и не смогла перестать любить. Он не сказал «дай мне договорить», не сказал «ты сейчас на эмоциях», не сел обратно.
Он встал и пошёл в коридор. Обулся. Взял куртку. И уже у двери обернулся.
— Ключ, — сказал он. — Твой от моей. Оставь себе.
— Зачем?
— Затем.
— Флориан.
— Я не буду менять замок, — сказал он. — Это всё, что я могу сделать, не нарушая того, о чём ты меня попросила.
Он открыл дверь. И я, дура, сказала:
— Ты даже сейчас всё делаешь правильно.
Он остановился на пороге. И сказал, не поворачиваясь:
— Я не делаю правильно, Адель. Я просто больше не умею делать иначе, чтобы ты меня выбрала. И это, если тебе интересно, самое паршивое, что со мной случилось за сорок лет.
— Тридцать восемь.
— Округлил.
Он вышел. Я простояла в коридоре минут десять. Потом вернулась на кухню и увидела блокнот, лежащий на столе. Он его не тронул. Он весь разговор просидел напротив шести страниц, где по минутам расписан худший вечер моей жизни, и не притронулся к ним ни разу.
Я села и открыла его. И дописала внизу последней страницы, под последней репликой того вечера, одну строчку сегодняшнего разговора.
«Ты бы сделал это снова? Да. Но второй раз мне уже не понадобится».
Потом посидела и дописала вторую.
«Права у меня не было. Я всё равно сделал».
И третью, ту, из коридора.
«Я просто больше не умею делать иначе, чтобы ты меня выбрала».
Я перечитала все три подряд.
Первая была тем, за что его надо гнать.
Вторая была тем, за что его невозможно не уважать.
Третья была признанием в любви, самым уродливым и самым точным из всех, что мне говорили в жизни.
И все три сказал один человек за сорок минут, сидя на моей кухне, не пытаясь ни разу себя обелить.
Потом заперла дверь, вернулась на кухню и просидела там до темноты.
На столе остался чистый след от его ладоней, потому что он положил руки на стол в самом начале и не убирал их почти весь разговор. Я его не вытерла. Он высох сам за ночь.