Страница 45 из 64
— Я чуть не... — У меня перехватило. — Я стояла там с рукой на ручке. Я стояла там и уговаривала себя. Ради тебя. Опять. Я опять чуть не сделала это ради мужика!
И он сказал:
— Знаю.
Я замерла.
— Что?
— Знаю, — повторил он.
— Что ты знаешь?
Он шагнул ближе. Один шаг.
— Поэтому мы здесь, — сказал он.
Я не поняла. Я, честное слово, секунд пять просто не понимала слов. Я смотрела на него и ждала продолжения.
А потом поняла. И стало хуже.
Вот это самое непонятное и самое отвратительное во всём, что со мной было: в ту секунду, когда до меня дошло, что меня не бросают, мне стало не легче.
Мне стало в десять раз хуже.
— Ты знал, — сказала я.
— Да.
— С самого начала вечера?
— Да.
— Шкатулка?
Он не отвёл глаз.
— Шкатулка настоящая.
— Ты подарил мне шкатулку, которую делал полтора года, и через сорок минут привёз меня сюда.
— Да.
— Ты не собирался меня бросать.
И вот здесь он сказал то, после чего я поняла, что ничего не кончилось.
— Если бы ты вошла в ту комнату только потому, что боялась меня потерять, собирался.
— Что?
— Ты слышала.
— Повтори.
Он повторил.
— Если бы ты вошла туда ради меня, мы бы закончились сегодня.
Я стояла и смотрела на него.
— То есть это был не спектакль, — сказала я.
— Нет.
— Ты всерьёз?
— Абсолютно.
— А если бы я не остановилась? — сказала я.
— Ты остановилась.
— А если бы нет?!
Он ответил не сразу.
— Тогда сегодня был бы последний вечер, когда ты называла меня своим мужчиной.
— Ты позволил бы мне туда войти?
Пауза.
— Нет, — сказал он.
Я моргнула.
— Что значит нет?
— Я бы пошёл следом.
— Зачем?
— Вытащил бы тебя оттуда.
Вот тут у меня закончилось терпение окончательно.
— Тогда в чём, мать твою, смысл всего этого?! — заорала я. — Ты мне тут устраиваешь, я полтора часа стою и разваливаюсь, я чуть не залезла в чужую постель, а ты бы всё равно меня вытащил?!
— Да.
— Тогда зачем?!
И он ответил. Спокойно, ровно, в трёх метрах, в холле чужого дома, при женщине, которая смотрела в пол.
— Наши отношения закончились бы в ту секунду, когда ты вошла бы туда ради меня, — сказал он. — Но я не позволил бы тебе сделать то, за что ты потом ненавидела бы себя. Это разные вещи.
— То есть ты бы меня бросил.
— Да.
— Но сначала вытащил бы.
— Да.
— Почему?
И он сказал:
— Потому что перестать быть твоим мужчиной и перестать о тебе заботиться это не одно и то же.
Я закрыла лицо руками.
— А если бы я сказала, что сама этого хочу? — сказала я через ладони. — Если бы я сказала, что мне правда любопытно?
— Я бы спросил ещё раз.
— Когда?
— Когда рядом не было бы меня.
Я опустила руки.
— Почему?
— Потому что сегодня ты выбирала не мужчину, — сказал он. — Ты выбирала, сколько себя готова отдать, чтобы меня не потерять.
В холле было очень тихо. Где-то в зале засмеялись, и смех дошёл сюда глухо, через стену.
— Я должен был узнать одну вещь, — сказал он. — Остановишь ли ты себя сама. Без мужчины, который сделает это за тебя.
— А если бы не остановила?
Он посмотрел на меня.
— Я бы остановил, — сказал он. — В последний раз.
Я ударила его. По лицу, открытой ладонью, изо всех сил. У меня зазвенела рука до локтя. Он не отшатнулся и не поднял руку. Он стоял, и у него на скуле проступало красное, и он смотрел на меня.
— Как благородно, — сказала я.
— Здесь нет ничего благородного.
— Ты довёл меня почти до истерики ради своей чёртовой проверки.
— Да.
— Ты заставил меня думать, что больше меня не любишь.
— Да.
— Ты заставил меня выбирать чужого мужчину.
И вот тут он поправил.
— Нет.
— Что «нет»?!
— Я заставил тебя выбирать между мной и собой.
— Какая разница?!
— Огромная, — сказал он. — Два года назад ты выбрала его. Сегодня ты чуть не выбрала меня.
Я замолчала. Потому что он попал. Я стояла в холле того же дома, в котором два года назад стояла у кресла и убирала чужую руку со своего бедра четвёртым «нет», и слушала, как мужчина объясняет мне, что я только что чуть не сделала то же самое, только добровольно. И он был прав. Но я всё равно не приняла ни одного его слова.
— И ты решил, что имеешь право это со мной сделать? — сказала я.
— Нет.
Я растерялась.
— Что?
— Права у меня не было, — сказал он. — Я всё равно сделал.
Мы стояли друг напротив друга. У него горела скула. У меня тряслись руки. Женщина у столика тихо встала и ушла куда-то вглубь, и я ей за это благодарна до сих пор.
— Я тебя ненавижу, — сказала я.
— Сейчас да.
И вот на этом меня переклинило последний раз за вечер.
— Не смей, — сказала я. — Не смей решать за меня, что я чувствую.
Он открыл рот. И закрыл. И я увидела по его лицу, что попала я, а не он. Потому что я только что сделала ровно то, ради чего он всё это устроил. Уже после того, как всё кончилось. Просто так, автоматически, потому что имела право.
— Отдай мой телефон, — сказала я женщине, которая вернулась.
Она отдала. Сняла с меня ленту. Флориан не двинулся.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
— Нет.
— Адель, ты не в состоянии вести.
— Нет.
— Тогда я вызову тебе машину.
— Я сама вызову себе машину.
Я нажала кнопку на телефоне. Он не включался, он разрядился в коробке. Я стояла с чёрным экраном в руке и чувствовала, что сейчас опять начну задыхаться.
Женщина протянула мне свой.
— Позвоните отсюда, — сказала она. — Ничего страшного.
Я позвонила. Машина шла восемнадцать минут. Я ждала её на улице, на гравии, в темноте, под тем же жасмином, который пах здесь два года назад. Он вышел следом и стоял в четырёх метрах. Он не подошёл и не заговорил.
Когда фары появились в конце подъездной дороги, он сказал:
— Адель.
Я не обернулась.
— Напиши, когда доедешь.
Я села в машину и закрыла дверь. Уже отъезжая, я увидела в зеркале, что он так и стоит на гравии.
Я достала из сумки шкатулку. Она лежала там весь вечер, всё это время, пока я торговалась, выбирала мужчину и стояла с рукой на ручке. Я держала её в ладонях всю дорогу до города.
Я не написала ему, когда доехала.
Я не писала ему девятнадцать дней.