Страница 46 из 64
Недействительно
Первые три дня я была в бешенстве.
Не в горе, не в растерянности, не в той ватной пустоте, в которой обычно ходят после расставаний. В бешенстве, чистом, физическом, которое не даёт сидеть.
Я перемыла всю квартиру. Свою, ту самую, которую полтора года держала полупустой и за которую платила непонятно зачем и от которой собиралась отказаться в субботу за ужином. Я перемыла её за два вечера, до плинтусов, и перевесила две полки, потому что одна висела криво с первого года.
На третий день я поймала себя на том, что стою посреди комнаты с тряпкой и разговариваю вслух. Я говорила ему.
Я к четвёртому дню сформулировала главное, и формулировка не изменилась с тех пор ни на слово.
Я прошла твою проверку. А ты мою нет. Вот и всё. Вот всё, что мне надо было ему сказать, и я не сказала этого ни на гравии, ни в холле, ни в машине, потому что додумалась только через четыре дня.
Он хотел узнать, умею ли я остановить себя сама. Я остановила. А я, оказывается, в тот же вечер хотела узнать другое: может ли человек, который лучше всех на свете видит мои слабые места, никогда ими не пользоваться. И ответ был получен. Он полтора года смотрел, как я устроена. Он знал про меня больше, чем я сама. Он знал, на какую кнопку нажать, чтобы я перестала быть собой, потому что он эту кнопку сам же и нашёл. И когда ему понадобился ответ, он на неё нажал. Аккуратно. По десять сантиметров за раз.
Он не звонил. Ни в первый день, ни на третий, ни на девятый. Я проверяла телефон раз пятнадцать в сутки и каждый раз злилась на себя, и каждый раз проверяла снова. На седьмой день я поняла, что это не тактика. Он не выжидал и не давил паузой. Он просто делал ровно то, что сказал на гравии: он заставил меня выбрать себя и теперь обязан был принять результат.
Если бы он позвонил, вся его проверка превратилась бы в фарс. Он это понимал. И знаете, что я чувствовала, понимая это? Ярость. Потому что он опять был последовательным, опять безупречным, опять всё делал правильно, и даже в своём молчании оставался человеком, к которому невозможно придраться.
На восьмой день я пошла на танцы. Я не собиралась. Я вообще про них не вспоминала с мая. Просто в четверг в шесть вечера я обнаружила, что стою перед шкафом и достаю ту сумку. Преподаватель не спросил, где я была четыре месяца. Он сказал: «О, вернулась», и поставил меня во второй ряд, и всё. Первые двадцать минут я не могла ничего. У меня не шли ноги, не шла спина, я забыла половину, и мне было так стыдно, что я чуть не ушла в перерыве.
А потом пошло.
Я вышла оттуда в половине десятого, мокрая, с гудящими ногами, и села на ступеньки у входа, потому что не было сил идти до машины.
И вот там, на ступеньках, меня наконец накрыло. Я сидела и ревела в голос, впервые за восемь дней, и мимо шли люди из моей же группы, и одна женщина остановилась и спросила, всё ли в порядке, и я сказала, что да, спасибо, всё хорошо.
Я плакала не из-за него. Я плакала из-за того, что четыре месяца не ходила сюда, и что бросила это за полторы секунды, и что за все четыре месяца ни разу по-настоящему не пожалела.
Вот это было страшнее всего вечера в том доме.
На десятый день я написала координатору серии. Тому самому «Т», чьё существование за полтора года превратилось в оружие и в повод, хотя сам он был обычным человеком, который делает свою работу и раз в неделю уточняет расписание.
Я написала: летняя серия ещё актуальна? Я освободилась.
Он ответил через сорок минут: место отдали, но в августе есть вторая, короче и хуже по деньгам, и если я готова, он поставит меня. Я написала: готова. Потом сидела и смотрела на эту переписку. Восемь строчек. Две минуты. На восстановление того, что я разрушила одним сообщением в апреле, ушло две минуты, и это, наверное, самое унизительное открытие всей той весны. Всё, от чего я отказывалась ради него, он у меня никогда не забирал. Оно спокойно стояло и ждало, пока я вернусь.
На двенадцатый день я позвонила напарнице. Мы не работали вместе с февраля. Она не отвечала на первый звонок, и я решила, что это ответ, и полдня себя за этот звонок казнила.
Она перезвонила вечером.
— Извини, — сказала я вместо «привет».
— За что именно?
Она спросила это без яда. Она правда спросила по делу.
— За февраль. За выездную. Ты меня вытащила, а я тебе нахамила.
Пауза.
— Принято, — сказала она.
— И ещё за год.
— За какой год?
— За весь. — Я держала телефон обеими руками. — Ты мне в апреле сказала, что это ненормально. Ты была единственная, кто сказал.
Она помолчала.
— Ты рассталась?
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Вот так.
Она хмыкнула.
— Ладно, — сказала она. — Слушай, у меня тут в июне два дня по фармацевтике, напарница отвалилась. Возьмёшься?
И вот тут я, тридцатилетняя женщина, села на пол в собственном коридоре.
— Возьмусь.
Я не хочу, чтобы это выглядело как история выздоровления. Потому что параллельно со всем этим я девятнадцать дней жила в состоянии, которое иначе как ломкой не назовёшь.
Я ночами лежала и прокручивала тот вечер. Не разговор в холле, а середину: как я сидела и уговаривала себя, что это всего одна ночь. Я вспоминала своё лицо в тот момент и меня физически передёргивало.
Я дважды за эти девятнадцать дней ловила себя на том, что еду не туда. Один раз на кольце у порта, второй раз вообще в квартале от его дома, и оба раза не могла потом вспомнить, как приняла решение свернуть.
Я семь или восемь раз открывала переписку с ним и смотрела на последнее сообщение. Оно было от субботы, от двух часов дня: «Не опаздывай, я в половине седьмого». Я перечитывала эти шесть слов, как перечитывают приговор.
На четырнадцатый день я сделала то, что умею лучше всего. Я разобрала тот вечер как запись.
Я села вечером за стол, открыла блокнот, где пишу термины, и восстановила всё по порядку. Реплику за репликой, с интервалами, как восстанавливают стенограмму по памяти: что сказал он, что сказала я, сколько прошло времени.
Это заняло четыре часа. У меня получилось шесть страниц. И когда я это перечитала, я нашла то, чего не видела изнутри вечера. Он ни разу мне не солгал. Ни в одной реплике. Я прошла по всем шести страницам с карандашом, ища место, где он сказал неправду, и не нашла. Он не сказал «я тебя разлюбил». Он не сказал «я хочу посмотреть на тебя с другим». Он не сказал «мне это возбуждает». Он вообще не произнёс ни одного слова про собственное желание. Ни разу за весь вечер. Он говорил только два типа фраз: требование и условие.