Измени мне, если любишь

Односторонний отказ

Он вернулся двадцать третьего в девять вечера.

Встреча прошла хорошо. Владелец выбрал полный вариант, тот, который Флориан считал единственно правильным и на который не рассчитывал. Работа на восемь месяцев вместо шести.

Он рассказал мне это в дверях, ещё не разувшись, и у него было такое лицо, какого я не видела с января.

— Поздравляю, — сказала я.

И он услышал, каким голосом.

За эти сорок минут он успел разуться, помыть руки, поставить сумку и начать рассказывать. Он рассказывал про владельца. Про то, как тот сорок минут молчал, а потом задал один вопрос, по которому стало ясно, что он в теме глубже, чем показывает. Про то, что в одном из предметов под поздней покраской оказалась родная отделка, целая, и что это большая редкость.

Он рассказывал воодушевлённо, и он рассказывал это мне, и он ни разу не упомянул Ирен. Вот это меня и доконало. Он за сорок минут ни разу не произнёс её имя, хотя она была там всё время, хотя без неё не было бы ни заказа, ни поездки, ни этого вечера. Он её убрал. Из вежливости, из осторожности, чтобы мне было легче, потому что помнил, что было три дня назад.

И я сидела, слушала и думала: он меня щадит. А потом: он меня щадит, значит, есть что щадить. А потом я спросила, где они ночевали. Ссора началась через сорок минут и продолжалась до четырёх утра.

Я не буду восстанавливать её целиком, потому что половина была криком, а в крике никто ничего не слышит. Я запишу то, что осталось.

— Ты хоть понимаешь, что я сделала это не просто так? — сказала я. — Я не сумасшедшая. Я не ревную на пустом месте. Я год живу с человеком, который меня к этому приучил.

— Я тебя не приучал.

— Приучал!

— Нет.

— Ты не даёшь мужчинам смотреть на меня! — Я стояла посреди кухни и орала в голос. — Ты считаешь их в помещении! Ты мне сам сказал, что считаешь! Ты год делал так, чтобы я чувствовала, что принадлежу тебе, а теперь удивляешься, что я веду себя как собственница?!

— Я не удивляюсь.

— Тогда что?!

И он сказал. Спокойно, не повышая голоса, стоя в двух метрах от меня, в одних носках, у холодильника.

— Я никогда не просил тебя становиться мной.

Я задохнулась.

— Что?

— Ты слышала.

— Я слышала, я не поняла.

— Всё ты поняла.

Он отошёл от холодильника и сел за стол.

— Я тебе в первую ночь сказал, какой я, — произнёс он. — По пунктам. Я сказал, что хочу знать, что не люблю чужих взглядов и что со временем станет тесно. Я сказал, что это мой дефект.

— И?

— И я ни разу за год не сказал тебе, что так правильно. Я ни разу не попросил тебя быть такой же. Я ни разу не потребовал от тебя отчёта, я не лазил в твой телефон, я не звонил твоим коллегам и не отменял твои сессии.

— Ты сказал, что тебе нравится!

— Сказал. — Он поднял на меня глаза. — Это было ошибкой, и я за неё отвечу. Но между «мне нравится, что ты ревнуешь» и «представься моей помощницей и отмени мне полгода работы» лежит расстояние, которое прошла ты, а не я.

Я стояла и смотрела на него и ненавидела так, как не ненавидела никого в своей жизни. Потому что он был прав. Он был прав от первого слова до последнего, и он изложил это по пунктам, спокойно, с интервалами, и мне было нечем крыть, и я это знала, и именно поэтому сказала то, что сказала.

— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — сказала я.

Он молчал.

— Фабиана.

У него что-то дрогнуло в лице. Первый раз за весь вечер.

— Он тоже всё делал правильно, — сказала я. — Он тоже ни разу не соврал. Он тоже всё мне честно объяснял и всегда был не виноват, потому что он же предупреждал, он же договорился, он же обозначил. Помнишь, как ты мне это всё объяснял там, в комнате? Как ты мне рассказывал про него? Так вот, ты сейчас стоишь и делаешь ровно то же самое.

Он не отвечал.

— Ты меня втащил, — сказала я. — Ты меня втащил, тебе понравилось, ты этим кормился весь год, а теперь ты чистенький, потому что ты, видите ли, предупреждал.

И вот тогда он встал. Он сказал очень тихо:

— Не сравнивай меня с ним.

— А в чём разница?

— Адель.

— В чём разница, Флориан? Объясни мне, я плохо понимаю.

И он сказал.

— Разница в том, — сказал он, — что он показывал тебя мужчинам, а я не отдам тебя ни одному.

— Это разные концы одной палки.

Он замолчал. И у него сделалось такое лицо, что я поняла: я попала. Не в спор. В него.

Я ушла в ту ночь. Не эффектно. Я оделась, взяла сумку и ключи от своей квартиры, той самой, которую год держала полупустой и за которую платила непонятно зачем. Он не удерживал. Он стоял в коридоре и смотрел, как я обуваюсь, и сказал только одно:

— Напиши, когда доедешь.

— Зачем?

— Просто напиши.

Я написала. По дороге я чуть не поехала не туда.

Это надо записать, потому что я до сих пор не знаю, как к этому относиться.

На развязке у порта есть съезд налево, и если взять его, то через сорок минут ты в горах, а ещё через десять минут упираешься в высокую стену с плющом и в ворота без таблички.

Я стояла на светофоре перед этим съездом в четыре утра, одна на всей развязке, и очень отчётливо думала: а поехать. Просто поехать. Сказать в железную коробку «это опять я». Сесть в зале, взять воды и посмотреть, как чужие люди четыре секунды говорят друг другу «нет, спасибо» и расходятся.

Мне не хотелось там ни с кем знакомиться. Мне вообще ничего не хотелось. Мне хотелось в комнату, где правила работают. Загорелся зелёный, я поехала прямо.

Я прожила у себя пять дней. Это были очень странные пять дней. Я не страдала, не плакала и не ждала звонка. Я работала, мыла полы и спала по девять часов. И на четвёртый день поняла, чего мне не хватает. Мне не хватало не его. Мне не хватало напряжения.

Вот в чём дело, и в этом невозможно признаваться вслух. Я жила год на постоянном токе, и когда он отключился, во мне стало пусто и тихо, и я не знала, чем это заполнить, потому что нормальную жизнь я, оказывается, разучилась выносить.

На пятый день я приехала обратно. Он открыл дверь и не спросил ничего. Я поставила сумку и сказала:

— Я была не права.

— Ты была права в половине.

— В какой?

— В том, что я кормился. — Он отступил, чтобы я прошла. — В остальном нет.

Мы просидели на полу в коридоре часа полтора. И это было хорошо.

Я хочу, чтобы это было записано, потому что дальше начинается самое отвратительное, а перед этим у нас было полтора хороших часа на полу в коридоре.