Страница 39 из 64
В кухне стало очень тихо. Он не переспросил. Он не сделал вид, что не понял, не попросил объяснить, не сказал «ты сейчас не то имеешь в виду». Он посмотрел на меня очень внимательно. И я стояла и ждала, и я была уверена. Я была абсолютно, стопроцентно, всем телом уверена, что сейчас услышу своё имя. Потому что так была устроена наша любовь. Год. Целый год всё работало ровно так: я оказываюсь важнее всего остального. Он менялся в лице от соседа с третьего этажа. Он говорил, что ему нравится, когда я ревную. Он говорил, что ему было бы слишком хорошо от ключа от моей квартиры. Я год нажимала на кнопку и год получала продукт. Я нажала на самую большую кнопку, какая у меня была.
— Нет, — сказал он.
Я не поняла. Это звучит глупо, но я физически не поняла. У меня в голове не нашлось для этого слова места.
— Что?
— Нет, — повторил он.
— В смысле нет?
— В прямом. Я не буду выбирать.
— Ты выбираешь её?
— Я не выбираю никого. — Он говорил очень ровно, и от этой ровности у меня темнело в глазах. — Я не буду ставить на стол человека, с которым шесть лет работаю, и человека, с которым я живу, и выбирать. Это не тот вопрос, на который бывает ответ.
— Это ровно тот вопрос, на который бывает ответ!
— Нет.
— Флориан! — У меня сорвался голос. — Я тебя прошу об одной вещи. За весь год об одной!
— Ты просишь не об одной вещи.
— А о чём?
Он посмотрел на меня.
— Ты просишь доказательство, — сказал он. — Опять.
Я ударила его. Не сильно и не больно, ладонью, по плечу, как бьют, когда нет слов. Он не двинулся.
— Ты мне полгода говорил, что тебе нравится, когда я ревную! — Я уже орала. — Полгода! Тебе нравилось! Ты сам меня в это втащил, а теперь у тебя вдруг принципы?!
— Мне нравилось, — сказал он.
— И?
— И я был неправ.
Вот это меня добило окончательно. Потому что он даже не защищался. Он согласился со всем, что я на него вывалила, спокойно, по пунктам, и от этого мне стало не легче, а в сто раз хуже, потому что бить было не во что.
— Тогда почему сейчас нет? — сказала я уже тихо.
Он ответил не сразу.
— Потому что сегодня ты позвонила чужому человеку и представилась моей помощницей.
Он не ушёл в тот вечер. Мы просидели на кухне до двух ночи, почти не разговаривая. Он в какой-то момент сварил кофе, хотя было поздно, и мы пили его молча.
Под конец он сказал:
— Я поеду двадцать второго.
— Ты же перенёс.
— Я позвонил и извинился. Мы едем.
Я молчала.
— Я тебе говорю заранее, чтобы ты не узнала потом, — сказал он. — Это по правилам.
— Это по правилам, — повторила я.
— Да.
Я встала, вымыла свою чашку и поставила её в сушилку. И, стоя спиной, сказала:
— Хорошо.
Утром я проснулась раньше него и лежала, глядя в потолок. Я прокручивала вчерашнее и искала, за что зацепиться, чтобы всё-таки оказаться правой. Зацепиться было не за что, и я это понимала, и мне было так плохо, что я физически не могла заставить себя встать и выйти на кухню. Я пролежала до половины десятого. А когда вышла, он сидел за столом и что-то писал на листе.
— Что это?
— Список.
Я села напротив. На листе в два столбца были написаны даты и короткие пометки. Я прочитала первые три строчки и поняла, что это. Это были все случаи с января, когда он на меня реагировал так, как мне было нужно.
Десятое января, не ответила три часа. Двадцать четвёртое, «Т» в переписке при мне. Восьмое февраля, синее платье у заказчика. Пятнадцатое, комплимент при напарнице.
Одиннадцать строчек.
— Зачем ты это написал? — сказала я тихо.
— Чтобы посмотреть на это целиком. — Он положил ручку. — По одному это ерунда. Каждый отдельный случай ерунда, Адель, я мог бы про любой сказать, что мне показалось.
Он повернул лист ко мне.
— А вот так это выглядит по-другому.
Я смотрела на этот лист. Одиннадцать строчек, написанных его почерком, ровным, как замеры.
— И что теперь? — сказала я.
— Не знаю.
Он забрал лист, сложил вчетверо и убрал в карман рубашки. И вот это движение я потом вспоминала чаще всего. Он не выбросил. Он не порвал. Он сложил вчетверо и положил в карман, туда, где носят то, к чему собираются вернуться.
Двадцать второго он уехал в шесть утра. Он попытался меня разбудить, чтобы попрощаться. Я сделала вид, что сплю. Он постоял надо мной секунд двадцать, потом положил руку мне на плечо, сказал: «Я напишу», и ушёл.
Я лежала с закрытыми глазами, пока не хлопнула дверь. Потом встала и весь день не могла найти себе места. Я работала, я отработала шесть часов, я блестяще отработала, потому что кабина у меня к тому моменту была единственным местом, где я ещё была нормальной.
А вечером я сидела дома и держала телефон в руке. Он написал в восемь: «Приехали, всё в порядке. Встреча завтра в одиннадцать. Два разных номера, если тебе это важно». Я прочитала это и почувствовала, как у меня горит лицо. Потому что он ответил на вопрос, которого я не задала. Потому что он знал, что я его задам. Потому что мы оба знали, какой женщиной я стала за этот год.
Я ответила: «Хорошо. Спокойной ночи». И полночи просидела на кухне, где горел свет. Ровно так же, как он просидел в январе, пока я не отвечала на его сообщения.