Страница 38 из 64
Ультиматум
Заказ назывался «коллекция Т.», и я возненавидела эти две буквы раньше, чем узнала, что за ними стоит.
Пять предметов. Кабинет целиком, восемьсот десятые, привезённый из дома, который шёл под снос. Владелец жил не здесь и появлялся раз в два месяца, а всем занималась Ирен.
Работа была на полгода. Полгода означало: она в мастерской не раз в месяц, а раз в неделю. Полгода означало: они созваниваются постоянно, потому что по каждому предмету нужно решение. Полгода означало, что теперь у них есть общее дело, которое важнее всего остального, что происходит у него в жизни.
Я поняла это за первые три недели марта и почти не спала.
Он был счастлив. Вот что было самым невыносимым. Не Ирен. Он. Он приходил домой в десять, пахнущий скипидаром, садился есть и рассказывал мне про раскладку шпона так, как рассказывают про ребёнка. У него в марте появилась привычка чертить что-то на салфетках за ужином. Он один раз в два часа ночи встал, потому что придумал, как разобрать столешницу, не ломая замок.
Я лежала и слушала, как он ходит по кухне. И вместо того чтобы обрадоваться за человека, которого люблю, считала, сколько раз за вечер он произнёс её имя. Четыре. Семь. Три. Девять. Я вела счёт. В голове, каждый вечер, не записывая.
Двадцать второго марта они должны были ехать к владельцу. Это была ключевая встреча. Там утверждали объём работ и бюджет, там владелец должен был выбрать между двумя подходами, и Флориан готовился к ней две недели: сделал выкраски, снял образцы, написал две сметы.
Ехать надо было в другой город, четыре часа, с ночёвкой. Вдвоём. Он сказал мне об этом за десять дней и сказал нормально, за ужином, без подготовки и без извинений, потому что ему и в голову не приходило, что тут есть о чём извиняться.
Я сказала:
— Хорошо.
И десять дней носила это в себе. Двадцатого марта, в четверг, я встретилась с Ирен. Не в салоне. Я написала ей и попросила о встрече, и она согласилась сразу, без вопросов, и предложила кофе в городе. Мы сидели на террасе. Было тепло. Она была доброжелательная, как всегда, и спросила, как у меня дела, и я сказала, что прекрасно. Дальше я записываю дословно, потому что помню дословно.
— Ирен, вы двадцать второго едете к владельцу.
— Едем.
— Отмените.
Она поставила чашку.
— Простите?
— Отмените поездку. Перенесите. Придумайте что-нибудь. Скажите, что владелец не готов, что у вас обстоятельства, что угодно.
Она смотрела на меня несколько секунд.
— Адель, вы понимаете, что это за встреча?
— Понимаю.
— Это полгода его работы. Это его гонорар за полгода.
— Я понимаю.
— Тогда я не понимаю вас.
Я держала руки на столе и очень старалась, чтобы голос был ровный.
— Я вас не прошу отменить навсегда. Я прошу перенести. На месяц.
— Зачем?
— Затем.
Она откинулась на спинку. И вот тут в ней первый раз за всё наше знакомство что-то изменилось.
— Нет, — сказала она.
— Ирен.
— Нет. — Она достала кошелёк и положила на стол купюру. — Я в прошлый раз пошла вам навстречу, потому что мне было не сложно. Это не «не сложно». Это его работа, и я не буду в неё лезть, потому что вам плохо.
Она встала.
— И я вам скажу одну вещь, а дальше делайте что хотите. — Она надела сумку на плечо. — Вы сейчас ровно там, где я была шесть лет назад. Только я боялась его, а вы боитесь меня, и поэтому у вас хуже.
И ушла.
Я отменила встречу сама. Вот так, просто. Я пишу это предложение и до сих пор не могу поверить, что это про меня.
У Флориана в мастерской на стене висит планшет с контактами по каждому объекту. Телефон владельца там был. Я позвонила ему двадцать первого утром, из машины, с парковки у Гримальди, между двумя сессиями. Я представилась помощницей. Я сказала, что у мастера форс-мажор, что он приносит извинения и просит перенести встречу, и что он свяжется сам в ближайшие дни.
Владелец оказался вежливым человеком. Он сказал: конечно, бывает, пусть напишет. Разговор занял две минуты. Я потом сидела в машине и смотрела на руль, и у меня было абсолютно пустое, чистое, звенящее ощущение. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я чувствовала облегчение.
Я потом много раз пыталась объяснить себе, как я на это решилась. Проще всего сказать: я была не в себе. Это неправда. Я была совершенно в себе, я в тот день отработала четыре часа синхрона и ни разу не сбилась.
Ближе к правде вот что. Я за год привыкла, что мои действия дают результат. Что я нажимаю и получаю. Что мир вокруг меня отзывчивый и что если сделать шаг, то кто-то обязательно дёрнется. Я перестала считать, что у поступков бывают последствия, которые меня не касаются. Я позвонила чужому человеку, наврала ему и отменила чужую работу на полгода, и в ту минуту мне казалось, что это ход в нашей с Флорианом игре. Не событие в жизни четырёх человек. Ход. Вот что со мной сделал этот год.
Он узнал в тот же вечер. Владелец, естественно, написал ему сам, коротко и доброжелательно: жаль, что переносим, здоровья, выходите на связь. Он прочитал это при мне. Я видела, как он читает. Он стоял посреди кухни с телефоном, и я смотрела на его затылок и понимала, что вот сейчас.
Он повернулся.
— Ты звонила владельцу.
Я не стала отпираться. У меня даже мысли не возникло, честное слово, мне это в ту минуту казалось ниже моего достоинства.
— Да.
Он положил телефон на стол. Очень аккуратно.
— Зачем? — сказал он.
— Затем, что вы едете вдвоём на два дня.
— Мы едем к заказчику.
— В другой город. С ночёвкой.
— Адель.
— Что «Адель»? — Я услышала, как у меня повышается голос, и не стала его удерживать. — Что «Адель»? Я год живу рядом с человеком, у которого есть женщина, с которой он шесть лет, которая садится на его верстак, которая знает про него то, чего не знаю я, и которая раз в неделю приходит в мастерскую и разговаривает с ним на языке, на котором я не разговариваю!
— Она привозит мне работу.
— Она привозит тебе счастье! — Я задохнулась. — Ты бы себя видел, когда ты про этот кабинет рассказываешь. Ты так про меня никогда не говорил.
Он стоял и молчал.
— Я не могу с этим жить, — сказала я.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Продолжай.
И я сказала. Я готовила эту фразу две недели и один раз даже произнесла вслух в машине, чтобы проверить, как она звучит.
— Она или я.