Страница 37 из 64
Я посидела с этой фразой минут пять. Я её не отогнала и не переформулировала. Я не стала себе объяснять, что всё не так и что я просто живой человек, которому нужно внимание. Я посмотрела на неё прямо, как смотрят на термин, который придётся произнести в микрофон через две минуты.
Да. Именно это я и делаю. И знаете, что я почувствовала? Облегчение. Потому что если я это делаю, значит, я управляю. Значит, я не жертва обстоятельств и не истеричка, а человек, который производит действия и получает результаты.
Пять лет назад я была женщиной, которая полчаса подбирала слова, чтобы попросить мужчину убрать руку. Теперь я одним движением заставляла взрослого человека сидеть на кухне до полуночи.
Я вышла из перерыва и отработала вторую половину дня блестяще. Он тоже кормился. Я долго не хотела этого признавать, потому что удобнее было считать себя единственной больной в этой паре. Но он кормился, и я это видела. Он ни разу не попросил меня прекратить. Ни разу не сказал: мне от этого плохо, хватит. Ни разу не поставил границу, хотя это был человек, который про границы знал больше всех, кого я встречала. Он их ставил кому угодно. Заказчице с комодом. Мне у кресла в чужом доме, когда я вешалась ему на рубашку. Ирен, когда она шесть лет назад ушла, и он её отпустил. Мне он не поставил ни одной. Потому что то, что я с ним делала, ему было нужно.
Мы были двумя людьми, которые нашли друг у друга источник, и оба прекрасно понимали, что источник конечный, и оба продолжали пить.
В феврале же я первый раз в жизни поругалась с напарницей. Мы работали на выездной сессии, два дня, сложная тема, и я на второй день опоздала на восемь минут. Восемь минут. В нашей профессии это не опоздание, это катастрофа, потому что кабина не ждёт. Она отработала мои восемь минут одна, с листа, без подготовки, вытащила и не сказала ни слова. А в перерыве сказала.
— Что происходит?
— Ничего. Пробка.
— Адель.
— Что?
Она посмотрела на меня.
— Ты за девять лет ни разу не опоздала. Ни на минуту. Ты приезжаешь за сорок минут, ты всегда приезжаешь за сорок минут, я по тебе часы сверяю.
— Ну вот, один раз.
— Ты второй месяц сидишь в телефоне между выступлениями.
И вот тут я сорвалась. Я сказала ей что-то про то, что она лезет не в своё дело, и что если её так волнует мой телефон, пусть попросит другую напарницу, и что вообще-то я её не просила меня спасать, я бы и сама вошла. Я это сказала человеку, который только что вытащил меня из ямы, в которую я сама села. Она не стала спорить. Она сказала: «Хорошо», и мы отработали вторую половину дня идеально, потому что мы профессионалы, и разъехались, и больше на выездные вместе не ставились.
Я в машине по дороге домой поплакала минут десять, потом высморкалась и поехала дальше. Вечером рассказала Флориану. Он выслушал и спросил:
— Ты перед ней извинилась?
— Нет.
— Извинись.
— Она первая начала.
Он посмотрел на меня.
— Ты сама себя слышишь? — сказал он.
В конце февраля был единственный за всю зиму разговор, в котором мы почти всё назвали. Мы лежали ночью, и он вдруг сказал:
— Я думаю, нам надо остановиться.
У меня внутри провалилось.
— В смысле?
— Не в том смысле. — Он повернулся ко мне. — Я про то, что мы делаем.
— Что мы делаем?
— Ты знаешь.
Я знала. Я лежала в темноте и молчала секунд двадцать, и это были очень важные двадцать секунд, и я ими распорядилась хуже некуда.
— Я ничего не делаю, — сказала я.
Он помолчал.
— Хорошо, — сказал он.
И повернулся на спину. Вот и всё. Вот весь разговор, который мог всё изменить. Он один раз попробовал. Он сформулировал, вынес на стол и дал мне возможность согласиться. А я испугалась. Не того, что он прав. Я испугалась, что если мы остановимся, то останется просто жизнь. Ужин, работа, суббота в мастерской, тихий человек рядом. Мне стало страшно, что без этого топлива окажется, что между нами ничего нет.
Я до сих пор не знаю, было ли это правдой.
А в начале марта Ирен привезла ему заказ на триста тысяч. Настоящий, крупный, из тех, ради которых он встаёт. Комплект из пяти предметов, частная коллекция, работа на полгода вперёд.
Она позвонила ему вечером, при мне, и говорила минут двадцать, и он ходил по кухне с телефоном и у него было счастливое лицо. Я сидела за столом и смотрела на это счастливое лицо. И у меня в голове, совершенно отчётливо, как строчка перевода, прошло:
Она может дать ему то, чего не могу я.
Я в ту минуту не думала ни про постель, ни про шесть лет назад, ни про верстак. Я думала про его лицо, когда он разговаривает о работе. Я никогда не видела у него такого лица из-за меня.
Вот с этой секунды и начался март.