Страница 41 из 64
А потом я начала доказывать. Это происходило не как решение. Я не сидела и не планировала. Просто в какой-то момент апреля я обнаружила, что делаю вещи, которых никто у меня не просил.
Я написала координатору серии и сказала, что летом не смогу. Летняя серия это три недели в другом городе, лучший контракт в году, тот самый, который я два года подряд брала и ради которого перекраивала всё расписание. Я написала: «В этом году не смогу, извините, личные обстоятельства». И почувствовала себя прекрасно.
Меня никто не просил. Флориан про эту серию знал и ни разу ничего про неё не сказал, кроме «съездишь, я перетерплю». Я отказалась сама, за месяц до того, как надо было подтверждать, и три дня ходила с ощущением взрослого, зрелого человека, который умеет жертвовать.
Он узнал в начале мая. Случайно. Мы разговаривали про лето, и он сказал что-то вроде «ты же в июле уезжаешь».
— Не уезжаю.
— Как не уезжаешь?
— Я отказалась.
Он положил вилку.
— Когда?
— В апреле.
— Почему?
Я пожала плечами и улыбнулась.
— Потому что три недели.
И вот здесь у него изменилось лицо.
— Зачем ты это сделала? — сказал он.
— Тебе это не нравилось.
— Я никогда не говорил, что мне это не нравится.
— Ты говорил, что перетерпишь.
— Это и значит, что я перетерплю!
Он почти повысил голос. Почти. Я за полтора года видела это дважды.
— Адель, я сказал, что перетерплю. Я не сказал, что ты должна отказаться.
— Какая разница?
И он замер. Вот с этой секунды он начал на меня смотреть по-другому, и я это заметила, и не поняла.
— Что? — сказала я.
— Повтори, что ты сказала.
— Я сказала: какая разница.
Он откинулся на спинку стула. И очень долго молчал. Через два дня он проверил. Я узнала об этом только осенью, когда он мне сам рассказал, и тогда же поняла, зачем он это сделал.
Мы сидели у него, был вечер, я разбирала материалы к сессии, и он вдруг сказал:
— Кстати. Мне не нравится, что ты по четвергам ездишь в эту свою группу.
Я подняла голову. Группа была танцевальная. Взрослая, для непрофессионалов, два часа по четвергам, я ходила туда одиннадцать месяцев, и это была единственная вещь в моей жизни, которую я делала не для денег и не для кого-то.
Я приходила оттуда мокрая, счастливая и злая на себя за то, что не начала раньше. Он знал, что это для меня значит. Он знал это лучше всех.
— Почему не нравится? — спросила я.
— Просто не нравится.
Пауза. И я сказала:
— Хорошо. Больше не буду.
Я даже не запнулась.
Вот в чём весь ужас. Я не подумала ни секунды. У меня не дрогнуло внутри, я не почувствовала протеста, я не спросила даже, что именно ему не нравится и почему за одиннадцать месяцев это вылезло только сейчас.
Я сказала «хорошо» и вернулась к материалам.
Секунд через десять я подняла глаза. Он сидел напротив и смотрел на меня, и у него было лицо человека, который только что уронил что-то тяжёлое себе на ногу и ещё не начал чувствовать боль.
— Что? — сказала я.
Он не ответил. Он встал и ушёл в другую комнату, и его не было минут сорок.
Я перестала ходить на танцы на следующей неделе. Написала преподавателю, что приостанавливаю на время, потому что много работы. Он ответил, что ждут обратно. Я не пошла ни разу. По четвергам я оставалась дома, и в первый четверг мне было немного не по себе, а во второй уже нет, и к третьему я про это не вспоминала.
Вот с какой скоростью это происходит. Три недели. Одиннадцать месяцев единственной вещи, которую я делала для себя, ушли за три недели и за полторы секунды разговора. Флориан ни разу больше про это не заговорил. Он не спросил, пошла ли я. Он не сказал «я передумал». Он вообще ни словом не вернулся к тому вечеру. Я тогда решила, что ему всё равно.
Осенью он мне скажет, что каждый четверг в семь часов смотрел на часы и ждал, встану ли я и пойду одеваться. Три четверга подряд.
Ночью, уже в темноте, я сказала ему то, что носила в себе с зимы. Мне хотелось сделать ему хорошо. Я весь вечер чувствовала, что между нами что-то тяжёлое, и не понимала что, и решила, что это из-за серии, и захотела это исправить. Я повернулась к нему и сказала:
— Я тебе одну вещь никогда не говорила.
— Скажи.
— Ты первый мужчина в моей жизни, рядом с которым я не боюсь.
Он молчал.
— Я всю жизнь боялась, — сказала я. — С Фабианом боялась пять лет и даже не замечала. Я всё время сидела и подбирала слова, которые он согласится принять. А с тобой я ни разу за полтора года не боялась, что меня заставят выбирать между тобой и собой.
Он очень долго не отвечал. Так долго, что я решила, что он заснул. А потом он сказал, очень тихо, в потолок:
— Спасибо.
И больше в ту ночь не сказал ни слова. Я заснула счастливая. Я, честное слово, заснула счастливая, с ощущением, что мы прошли самое трудное, что апрель был кризисом, что кризисы бывают у всех и что теперь будет легче. Я не знала, что он в ту ночь не спал вообще. Я не знала, что он лежал рядом со мной и складывал одно с другим: летнюю серию, от которой я отказалась сама; танцы, от которых я отказалась за полторы секунды; «какая разница»; и женщину, которая только что сказала ему, что рядом с ним не боится выбирать между ним и собой, ровно в тот месяц, когда перестала выбирать себя вообще.
И что он в ту ночь принял решение, которое через девятнадцать дней чуть не убьёт нас обоих.