Страница 31 из 64
Нарушение
Адрес я взяла из накладной.
Я хочу, чтобы это было записано именно так, без смягчений. Я не наткнулась на него случайно. Я не искала что-то другое и не нашла. Я в субботу сидела в мастерской, он вышел на двадцать минут, и я взяла с верстака папку с документами по ореху и нашла адрес её салона. И сфотографировала. И положила папку обратно ровно так, как она лежала, углом к тискам.
Вот это последнее меня саму должно было остановить. Человек, который кладёт папку обратно тем же углом, знает, что делает. Я не остановилась. Я ездила мимо этого салона дважды, прежде чем зайти.
Первый раз в понедельник, после кабины, просто проехала и посмотрела. Витрина в старом квартале, за ней два кресла и зеркало в раме, и никаких ценников.
Второй раз в среду. Я припарковалась напротив и просидела в машине минут двадцать.
Я всё это время вела с собой те же переговоры, которые вела по дороге в тот дом восемь месяцев назад, и точно так же проигрывала.
Сторона защиты говорила: я просто зайду. Я имею право знать, с кем мой мужчина проводит шесть лет. Я ничего не собираюсь ей говорить.
Сторона обвинения молчала, потому что ей нечего было делать. Она уже всё знала про папку и про угол к тискам.
В четверг я зашла. Внутри пахло воском и старой бумагой. Ирен сидела за столом в глубине, в очках, которых я на ней не видела, и что-то писала от руки. Она подняла голову и совершенно искренне обрадовалась.
— Адель! Какими судьбами.
И вот тут надо сказать честно. Если бы она обрадовалась неискренне, мне было бы легче. Если бы она натянула лицо, если бы в глазах мелькнуло «ага», если бы она хоть чем-нибудь показала, что понимает, зачем я пришла, у меня было бы за что зацепиться.
Она сняла очки и встала мне навстречу.
— Кофе? У меня есть нормальный, не как у Флориана в этой его конуре.
— Не надо, спасибо.
— Садитесь.
Я села. Мы поговорили минут десять о ерунде. Она рассказала, что орех оказался хуже, чем на фотографиях, и что она уже извинилась перед Флорианом три раза. Спросила, как у меня с работой, и знала, что я синхронист, значит, он ей говорил. Спросила, была ли я на той серии по морскому праву, потому что у неё клиент из этой сферы.
Она была приятная. Она была умная, быстрая, смешливая и приятная, и мне с ней было хорошо разговаривать, и от этого у меня внутри всё сжималось всё сильнее. Потому что я пришла не за этим.
— Ирен.
— Да?
Я поставила чашку, которую всё-таки взяла.
— Я хочу вас попросить об одной вещи.
Она чуть откинулась на спинку.
— Слушаю.
— Держитесь от него подальше.
В салоне стало очень тихо. Где-то тикали часы, которых я до этого не замечала. Она молчала секунды три.
— В смысле по работе? — спросила она.
— В смысле вообще.
— Адель…
— Я не устраиваю сцен. — Я говорила ровно, я очень собой гордилась, у меня даже голос не дрогнул. — Я не собираюсь ничего выяснять, мне не пятнадцать лет. Я просто прошу.
— О чём именно?
— Не приезжать в мастерскую без звонка. Не писать ему по субботам. Не садиться на его верстак.
Вот на верстаке она моргнула. Она встала, подошла к окну и постояла там спиной ко мне. Потом повернулась. И сказала совершенно ровно, без обиды и без яда:
— Он знает, что вы здесь?
— Узнает.
Она приподняла брови.
— Вы ему сами скажете?
— Да.
— Зачем?
Я не ответила. Она смотрела на меня внимательно и очень долго, и у неё в лице не было ни злости, ни превосходства. Там была жалость. Вот это оказалось хуже всего, что она могла бы мне сказать.
— Адель, — произнесла она наконец. — Я знаю его шесть лет. Три месяца из этих шести мы спали, и это было очень давно, и, между нами, ничем хорошим не кончилось, потому что жить с ним невозможно.
— Я с ним живу.
— Я вижу.
Она села обратно за стол.
— Вы понимаете, что он вас сейчас на этом ловит?
— Никто меня не ловит.
— Хорошо, неправильное слово. — Она поправилась мгновенно, и это было очень вежливо и очень унизительно. — Он не ловит. Он просто не мешает. Ему нравится то, что с вами происходит, и он вам об этом наверняка честно сказал, потому что он всегда честно говорит.
Я молчала.
— Сказал же, — констатировала она.
— Можно я вам одну вещь расскажу? — сказала она. — Вы можете не слушать.
— Рассказывайте.
Она покрутила очки за дужку.
— Шесть лет назад, когда у нас с ним было то, что было, я однажды не пришла туда, куда мы договорились. Я забыла. Просто забыла, у меня был день, когда всё рухнуло, и я села в машину и поехала домой.
— И?
— И он приехал ко мне. Через два часа. Не устраивал сцен, не звонил, не писал. Просто приехал, поднялся и сидел у меня на кухне, пока я не рассказала, что случилось.
Я молчала.
— Вам это сейчас кажется романтичным, — сказала она. — Мне тогда тоже показалось.
— А сейчас?
— А сейчас я понимаю, что он за два часа выяснил, где я живу, хотя я ему не говорила.
Я сидела очень прямо.
— Он вам ничего плохого не сделал, — сказала я.
— Не сделал. — Она кивнула. — Он вообще никому ничего плохого не делает, в этом и дело. Он просто всё время знает. И ты в какой-то момент замечаешь, что перестала иметь собственные новости, потому что он их уже знает раньше тебя.
— И что с этим делать?
— Я ушла, — сказала Ирен просто. — Через три месяца. И осталась работать, потому что он, знаете ли, лучший в этом городе и, честно говоря, лучший мой друг. Такая вот диспозиция.
Она надела очки обратно.
— Вы у него первая за эти шесть лет, кого я вижу.
Я не сразу поняла.
— В смысле первая?
— В прямом. Шесть лет ничего. Ни одной женщины, которую он бы кому-нибудь показал. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Поэтому когда вы говорите мне держаться подальше, я, конечно, могу обидеться. А могу сказать вам то, чего вы не знаете.
— Что именно?
— Что он вас боится.
— Я не буду держаться от него подальше, — сказала она. — Я не могу, у меня половина клиентов на нём. И не буду делать вид, что мы не знакомы шесть лет.
— Я поняла.
— Но я сделаю одну вещь. — Она взяла со стола телефон. — Я перестану приезжать без звонка и не буду ему писать в выходные. Не потому, что вы попросили. Потому что мне не сложно, а вам от этого будет легче.
И вот тут я чуть не заплакала, и это было бы совсем позорно.
— Мне не нужны одолжения.
— Это не одолжение. — Она положила телефон. — Это просто вежливость. Вы мне ничего плохого не сделали.
Я встала.