Страница 30 из 64
Я замерла. Он это сказал совершенно спокойно, без всякого злорадства, тем же голосом, которым объяснял заказчице про шпон.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Тебе нравится, что мне сейчас плохо?
— Мне нравится, что тебе не всё равно.
Я потом много раз возвращалась к этой минуте. Он мог сказать что угодно другое. Он мог сказать: не ревнуй, она мне никто. Мог сказать: это было шесть лет назад. Мог сказать: если тебе неприятно, я буду вести дела по телефону.
Он двадцать раз за весну демонстрировал, что умеет отходить в сторону и что умеет говорить словами. А тут он взял меня за подбородок и сказал, что ему нравится. И я, вместо того чтобы возмутиться, почувствовала, как у меня отпускает грудную клетку. Потому что впервые за весь этот час меня перестали игнорировать.
Она сидела на верстаке и болтала ногой, а я сидела на табурете и была предметом интерьера. А теперь он держал моё лицо и говорил, что ему нравится, как мне плохо, и я была главной в этой комнате.
Я в ту минуту поняла одну вещь, и эта вещь потом полгода определяла всё, что я делала. Моя ревность на него действует.
В тот же вечер я её нашла. Это заняло восемь минут. Салон, сайт, два интервью в местных изданиях, лекция на каком-то форуме по предметному дизайну, которую я посмотрела целиком, все сорок минут. Она хорошо говорила. Спокойно, по делу, с той редкой интонацией человека, которому не нужно, чтобы его любили.
Дальше были фотографии. С открытий, с ярмарок, с чьих-то приёмов. Штук шестьдесят за восемь лет. На двух из них был он. Обе старые, обе с какой-то ярмарки, и на обеих они стояли не рядом, а через человека, и ничего, совершенно ничего в этих фотографиях не было. Я разглядывала их минут двадцать. Я увеличивала лица. Я смотрела, куда повёрнуты плечи. Я, синхронный переводчик с девятилетним стажем, специалист по нюансам, сидела на кухне в половине второго ночи и анализировала разворот плеч на фотографии восьмилетней давности.
Потом закрыла ноутбук. Потом открыла обратно и досмотрела до конца.
В четверг мы поехали на аукцион. Я собиралась час двадцать. Я надела синее с открытыми плечами, то самое, и накрасилась так, как не красилась с приёма у мэра, и сделала с волосами то, что делают три раза в год.
Флориан вышел, посмотрел на меня и ничего не сказал. В машине он молчал минут десять, а потом сказал:
— Ты сегодня очень красивая.
— Спасибо.
— Для кого?
Я повернулась к нему.
— В смысле?
— В прямом. Для меня или для неё?
Я не ответила. Он тоже больше ничего не сказал, и остаток дороги мы ехали молча, и это было самое заряженное молчание за все полгода.
На аукционе было человек восемьдесят, и он был прав, там было скучно.
Ирен подошла к нам через двадцать минут. В чёрном, всё так же ненакрашенная, с бокалом, который держала за ножку неправильно и красиво.
— Адель! Вы приехали.
— Приехала.
— Он вас затащил или вы сами?
— Сама.
— Умница. — Она чокнулась со мной. — Слушайте, спасите меня. Мне надо двадцать минут поговорить вон с тем человеком в очках, а он от меня прячется. Отвлеките Флориана, чтобы он не ходил за мной и не портил лицом переговоры.
Она сказала это легко, весело и совершенно искренне. И ушла. И я стояла с бокалом и чувствовала, что меня только что обошли по всем статьям, причём без единой попытки это сделать.
Весь вечер я следила. Вот этим словом, некрасивым, но точным. Я стояла с людьми, улыбалась, участвовала в разговоре, один раз даже сказала что-то удачное про тарифы, и всё это время боковым зрением держала его и её. Они разговаривали четыре раза. В общей сложности минут двенадцать. Я знаю точно, потому что считала.
К одиннадцати у меня болела шея. А в машине, по дороге домой, он положил руку мне на колено и сказал:
— Спасибо, что поехала.
— Тебе понравился вечер?
— Мне понравилось, как ты на меня смотрела весь вечер.
Он это сказал и сжал мне колено. И я, вместо того чтобы устыдиться, почувствовала абсолютно отчётливое тёплое удовлетворение. Меня заметили.
В ту ночь у нас было так, как не было с самого начала. Я не буду описывать. Скажу только одно, потому что это важно. В какой-то момент он остановился, посмотрел мне в лицо и спросил:
— О чём ты сейчас думаешь?
И я ответила правду, потому что в таком состоянии не вру.
— О том, что она на тебя смотрела.
Он не отшатнулся. Он не сказал «прекрати». Он не объяснил мне в тысячный раз, что это было шесть лет назад. У него потемнели глаза. И дальше было то, после чего я утром обнаружила у себя на плече отпечаток его пальцев.
Утром мы пили кофе, и я сказала, как мне казалось, в шутку:
— Мы с тобой больные.
— Возможно.
— Нет, серьёзно. Это ведь ненормально.
Он размешивал сахар и не поднимал головы.
— Ненормально, — согласился он.
— И что мы будем делать?
Он поднял глаза.
— Ничего, — сказал он. — Пока нам обоим нравится, мы ничего делать не будем. Так всегда и бывает.
Я тогда засмеялась. Я записываю это дословно, потому что это был единственный раз, когда он вслух и заранее назвал то, что с нами происходило, и предложил на это посмотреть.
А я засмеялась и попросила налить ещё кофе.