Измени мне, если любишь

Зал был большой, с двумя каминами, ни один из которых не горел. По стенам стояли диваны и низкие кресла, между ними столики, на столиках лёд и бокалы. Пол застелен так плотно, что шагов не было слышно вообще. Именно от этого и возникало ощущение, что тут тише, чем на самом деле: люди разговаривали нормально, просто под ними не скрипело.

Свет держали такой, чтобы лица были видны, а детали нет.

Человек сорок, и почти все моего возраста или чуть старше. Женщина в костюме без рубашки спорила с двумя мужчинами про какой-то тендер и по ходу спора смеялась так, что её было слышно в другом конце зала. Парень лет двадцати восьми сидел на подлокотнике кресла и заплетал своей девушке косу, сосредоточенно, как заплетают детям. У камина, в котором не горело, стояли четверо и обсуждали чужой развод.

Персонал ходил в чёрном, без формы, и узнавали их по одному признаку: они были единственные, кто ни на кого не смотрел.

У некоторых на запястье поверх браслета была узкая красная лента. Фабиан объяснил мне вполголоса, что это значит «не подходить и не заговаривать», что ленту можно взять в любую минуту и в любую минуту снять и что за нарушение выводят из дома так же, как за всё остальное.

Я спросила, где их берут, и он ответил, что они в вазе у лестницы и что мне это вряд ли понадобится. Ленту я не взяла и до сих пор не знаю, было это гордостью или обычной трусостью.

Через час я увидела диван у окна. Их было трое, две женщины и мужчина, и я не буду описывать, что они делали, потому что важно не это. Важно, что я смотрела двадцать минут. Я не отворачивалась. Я допила чужой бокал вместо своего. У меня горели уши, и я знала, что горят, и знала, что это видно, и всё равно не отворачивалась. Внизу живота стояло тяжёлое и тёплое, и я не понимала, от чего именно, и не хотела понимать.

Фабиан стоял рядом и на диван не смотрел. Он смотрел на меня. И вот это, наверное, надо объяснить, потому что иначе всё дальнейшее выглядит проще, чем было. Ему нравилось не то, что происходило у окна. Ему нравилось, что происходило со мной. Он всё время оказывался чуть сбоку, чтобы видеть моё лицо, и когда кто-то из проходивших задерживал на мне взгляд, у него менялось дыхание. Я это слышала. Я пять лет слышала, как у него меняется дыхание.

В какой-то момент он наклонился к моему уху и сказал, что на меня весь вечер смотрят и что он никогда не видел меня такой. А потом спросил, кто мне здесь нравится. Я засмеялась и сказала, что никто, и он сказал: посмотри ещё раз. Я не посмотрела, решила, что он дразнится, и мне это даже польстило.

У меня внутри дёрнулось. Я тогда подумала, что вот оно. Что вернулось. Что мы снова вдвоём в одной комнате, а не в двух разных.

Я подняла глаза, чтобы ответить ему, и вместо этого увидела кресло у дальней стены.

Он не смотрел на диван у окна, он смотрел на меня, и я отвернулась первой. Минут через десять я поймала его взгляд снова и снова отвернулась, а ещё через десять поймала в третий раз, и каждый раз внутри происходило одно и то же, и я до сих пор не знаю, как это называется. Будто меня застали за тем, чего я не делала.

Я пыталась понять, кто он. По одежде не получалось: одет он был лучше всех в зале и при этом так, что через полчаса ты бы не вспомнил, во что. Он ни с кем не разговаривал. К нему подошли дважды, и оба раза он ответил коротко, и оба раза человек уходил не обиженным, что редкость.

Бокал перед ним стоял нетронутый. Я проверила дважды. Уровень не менялся. На четвёртый раз я не отвернулась. И он не отвёл глаза. Просто чуть наклонил голову набок, будто я что-то сказала, а он не расслышал. У меня пересохло во рту.

— Ты чего застыла?

Фабиан взял меня за запястье. Не за руку, а за запястье, поверх чёрной ленты с ключом.

— Пойдём.

Он повёл меня вдоль стены. Браслет съехал и врезался в кость. Я шла за ним и считала людей в зале, и сбивалась, и начинала заново, потому что это была удобная мысль. Он остановился у свободного кресла в углу, довольно далеко от всех, но не настолько, чтобы нас не было видно.

— Садись.

— Зачем?

Он не ответил. Взял у меня бокал и поставил на столик. Потом положил ладони мне на бёдра и потянул к себе.

— Фабиан.

— Что?

— Здесь люди.

— Они заняты.

Он не был груб. Я хочу, чтобы это было понятно. Он улыбался, он говорил тихо, он касался меня так же, как касался тысячу раз до этого, и в другом месте я бы уже сидела у него на коленях и смеялась.

Я сказала первый раз со смехом. Я всегда начинаю со смехом, это моя единственная защита.

— Да ты чего.

— Я весь вечер на тебя смотрю.

Его ладонь пошла вверх по бедру, через платье. Второй раз я сказала нормально, вслух, как говорят взрослые люди:

— Не здесь.

— Почему?

Вот тут я и провалилась. Потому что вместо «потому что я не хочу» я начала искать причину, которую он согласится принять. Голова болит, он спросит, почему я тогда пила. Я не в настроении, а какое настроение нужно, мы же просто смотрим. Люди увидят, а мы для этого и приехали, и по кругу.

У меня в голове шло нормальное рабочее заседание, и я на нём защищала его сторону, потому что аргументы были на его стороне.

Он воспринял паузу как согласие. Ладонь дошла до края разреза и оказалась под платьем, на голой коже, и я почувствовала, как у меня отнимаются ноги, и это не было приятно ни секунды.

— Фабиан.

— М?

Я взяла его за запястье и убрала его руку сама. Физически. Своей рукой.

— Нет.

Вот это был третий раз, и голос у меня уже был не мой. Он замер.

Он не отпустил меня сразу. Секунды две или три он держал ладонь там, где я её остановила, не двигая, словно ждал, что я передумаю.

А потом убрал. Не резко. Сначала ослабил, потом отпустил, потом убрал совсем, тремя отдельными движениями, и каждое я почувствовала отдельно.

Я стояла и слушала собственное сердце. Мне было так стыдно, что хотелось немедленно извиниться. Вот это самое отвратительное во всей сцене, и я не буду это смягчать: у меня первым порывом было попросить прощения.

— Мы для чего сюда приехали? — сказал он.

— Ты сказал, не понравится, уедем.

— Я сказал: если тебе не понравится.

Две разные фразы. Я зарабатываю тем, что слышу разницу между «нам» и «тебе» за долю секунды. Я услышала её и промолчала. И тогда он сказал остальное.

— Хорошо. Не со мной.

Я не поняла. Я правда не поняла, я переспросила совершенно честно:

— Что?

— Не со мной, — повторил он спокойно и негромко, как говорят про столик в ресторане. — С кем-нибудь.