Страница 2 из 64
Не спросила, а сказала. Мне казалось, это очень сильная формулировка. Мне казалось, я расставляю условия.
— Конечно. Мы же просто посмотрим.
Он наклонился и поцеловал меня в плечо, там, где начинался вырез. Губами, потом чуть зубами. Я закрыла глаза.
Мне было хорошо.
Вот в чём весь ужас. Мне было страшно, и любопытно, и немного весело, и по-настоящему хорошо: от платья, от его губ на лопатке, от того, что мы куда-то едем вдвоём, как раньше, и от мысли, что, может быть, сегодня к нам вернётся звук.
Я ехала туда чинить нас.
Ехали сорок минут, и последние десять шли в гору.
Сначала была обычная дорога с фонарями, потом фонари кончились, потом кончилась разметка. Шоссе сузилось до двух полос, потом до полутора, и по обе стороны встали сосны, чёрные и очень высокие, и в них ничего не было видно дальше первого ряда стволов.
Потом асфальт сменился на бетон. Не разбитый деревенский бетон, а тот дорогой, матовый, ровный, который кладут, когда не хотят, чтобы по звуку было слышно, как приехала машина. Шум шин пропал. Стало так тихо, что я услышала, как работает климат.
Я опустила стекло. Пахло смолой, сухой хвоей и остывающим камнем.
Ворота стояли в стене, высокие, старые, тёмного металла, заросшие плющом, который явно стриг человек, которому за это платят. Таблички не было. Номера дома не было. Ничего не было.
Они открылись сами, никто ничего не спросил в домофон, и Фабиан даже не притормозил. Нас просто узнали. Вот это напугало меня сильнее всего за тот вечер. Не то, что было внутри, а то, что нас не спросили.
Я повернулась и посмотрела на его профиль. Он вёл расслабленно, одной рукой, чуть подняв подбородок. Человек, который едет знакомой дорогой.
— Ты здесь уже был?
Доля секунды. Ровно доля секунды, и я услышала её так же отчётливо, как слышу чужую паузу в наушниках. И всё равно пропустила мимо.
— Мне рассказывали, — сказал он.
За воротами дорога пошла вниз, и деревья расступились.
Дом стоял в глубине, большой, старый, в три этажа, с закруглённой верандой и высокими окнами. Окна были забраны изнутри чем-то плотным, и свет из них шёл ровный и глухой, без картинки. Ни одного силуэта. Ни одной тени.
Перед домом стояло машин пятнадцать, все чёрные или тёмно-серые, все вымытые. Я почему-то очень отчётливо это отметила: пятнадцать чистых тёмных машин на гравии, и ни на одной ни следа дороги, по которой мы только что ехали.
Парковщик в жилете подошёл раньше, чем Фабиан заглушил мотор. Он не сказал ни «добрый вечер», ни «мадам». Просто открыл мне дверь и отвернулся, пока я выбиралась, чтобы не смотреть на ноги.
Вышколенность стоит дороже мебели. Это было первое, что я про них поняла.
Я встала на гравий и услышала, как он хрустит, и больше ничего. Ни музыки, ни голосов. Сверчки и всё. Обычный тёплый сентябрьский вечер у большого дома.
У меня дрожали колени. Фабиан взял меня за руку. Пальцы у него были сухие и уверенные, и мне от этого стало легче, и я за эту лёгкость ухватилась, как хватаются за поручень.
Мы поднялись по трём ступеням. Дверь открыла женщина лет сорока, в брюках и простой чёрной рубашке, и всё в ней было дорогое ровно настолько, чтобы этого не было видно. Она была похожа на управляющую хорошим отелем.
За её спиной был холл: тёмное дерево, ковёр во весь пол, тяжёлая люстра, притушенная до половины. Пахло воском, кедром и совсем чуть-чуть табаком. Из глубины дома доносилась музыка, негромкая, без слов.
Она посмотрела мне в лицо. Не на платье, не на ноги, а в лицо, спокойно и внимательно, секунды на две дольше, чем нужно для вежливости.
Я поняла, что она читает. И что читает она не меня одну.
— Добрый вечер. Вы у нас впервые?
— Да.
— Тогда я вас ненадолго задержу.
Она отвела нас к низкому столику у стены. На столике стояла плоская коробка красного дерева с ячейками, и в половине ячеек лежали телефоны.
— Аппараты остаются здесь. Ключ на браслете, браслет не снимается до выхода. Это не паранойя, это единственная причина, по которой сюда вообще кто-то ходит.
Я положила телефон в ячейку. Он выглядел там очень глупо, мой телефон, с трещиной на углу и с фотографией нас двоих на заставке.
Она защёлкнула браслет у меня на запястье. Тонкая чёрная лента, плоский ключ, холодный.
— Теперь как к вам обращаться сегодня?
Я не поняла.
— В каком смысле?
— В прямом. Имена здесь не спрашивают и не называют. Вы говорите, как к вам обращаться, и так к вам будут обращаться весь вечер. Можно любое слово.
Я стояла и молчала дольше, чем следовало. В голове было пусто. Я перебрала три имени и все три отбросила, потому что каждое было чьё-то. Потом сказала первое, что пришло. Фабиан рядом усмехнулся и назвал своё, не задумываясь ни на секунду. Готовое. Обкатанное. Я тогда это отметила и тут же забыла.
— Хорошо. И правила дома. Это не формальность, я обязана произнести их вслух.
И произнесла, коротко, буднично, тем тоном, каким предупреждают, что в холле мокрый пол.
Первое. Никто никому ничего не должен. Даже если пришёл вдвоём. Даже если договорился заранее. Даже если уже начал.
Второе. Если вы говорите «нет», всё останавливается. Немедленно. Без вопросов и без объяснений, потому что объяснять здесь не принято и не требуется.
Третье. Если кто-то не остановился, вы говорите любому из персонала. Этот человек выходит из дома в ту же минуту и не возвращается никогда.
— Вопросы?
— Нет. Спасибо.
И вот что я почувствовала в ту секунду. Я хочу, чтобы это осталось честно записано.
Мне стало легко. По-настоящему легко, впервые за весь вечер. Отпустило плечи, отпустило горло. Мне понравилось, как здесь всё прямо. Мне понравилась эта женщина. Я подумала, с каким-то мелким торжеством, что зря изводилась три недели, что я всё-таки не закомплексованная дура, что вот же: взрослые люди, чёткие правила, всё под контролем.
Я слушала «всё останавливается».
А слушать надо было, кто это слово должен произнести. И что бывает, когда человек, с которым ты прожила пять лет, решает, что он лучше тебя знает, всерьёз ты его сказала или нет.
Фабиан положил ладонь мне на поясницу, низко, там, где кончалось платье, на голую кожу, и слегка подтолкнул вперёд.
Первый час был хороший. Я обязана это сказать, иначе всё дальнейшее будет неправдой.