Измени мне, если любишь

В зале играла музыка. У камина смеялись. Женщина в костюме что-то доказывала про свой тендер.

— Ты сейчас шутишь.

— Нет.

— А ты что?

— А я посмотрю.

Вот здесь у меня по спине пошёл холод, и это был первый настоящий холод за весь вечер. Потому что я вдруг увидела всё сразу. Июль. «А если бы он просто сидел рядом». «Кто тебе здесь нравится». Ворота, которые открылись сами. Его имя на сегодня, готовое, обкатанное. Он не притащил меня смотреть. Он притащил меня показывать.

— Ты за этим меня сюда привёз, — сказала я.

Он не стал спорить. Вот что было хуже всего. Он даже не сделал вид.

— Я за этим сюда приехал.

— А я?

— А тебе, я думал, тоже захочется. Ты же смотрела.

— Я смотрела, потому что мне было интересно. Это не одно и то же.

— Откуда ты знаешь, пока не попробовала.

И вот тогда он чуть повернул голову в сторону левого камина.

— Вон тот. В серой рубашке.

Я посмотрела раньше, чем успела себе запретить. Мужчина у камина поймал мой взгляд и не отвёл. Он не улыбнулся, не кивнул, ничего. Он просто смотрел на меня так, как смотрят на то, о чём уже договорились.

— Он в курсе, — сказал Фабиан.

Я повернулась к нему очень медленно.

— В каком смысле в курсе?

— Я с ним поговорил. Пока ты стояла у окна.

Двадцать минут. Я двадцать минут пялилась на чужой диван и ни разу не проверила, где он.

— Ты меня обсуждал с посторонним мужиком.

— Я спросил, интересно ли ему.

— И?

— И ему интересно.

Он сказал это тем тоном, каким говорят «столик будет минут через десять». А потом взял меня за бёдра и развернул лицом в зал. Не грубо, совершенно не грубо. Так разворачивают манекен в витрине, чтобы свет падал удачнее.

— Посмотри на него ещё раз.

Я сказала «нет» в четвёртый раз за вечер, и в этом «нет» уже не было ни смеха, ни вежливости, ни поиска причины, которую он согласится принять. Он убрал руки. И что-то в его лице поменялось. Не разозлилось, а именно поменялось: будто до этой секунды он со мной разговаривал, а с этой перестал.

— Пять лет, — сказал он. — И я попросил один раз.

Потом поднял мой бокал со столика, посмотрел на просвет и поставил обратно.

— Ладно.

И ушёл.

Он не ушёл далеко. Он отошёл к тому же левому камину, где стоял мужчина в серой рубашке, а рядом с ним женщина в красном. Я видела их оттуда, где стояла. Я видела всё. Он что-то сказал мужчине, коротко, и тот кивнул и отвернулся, и больше в мою сторону за весь вечер не посмотрел ни разу. Вот это я почему-то запомнила отдельно: как быстро я перестала существовать для человека, которому было интересно.

А женщине в красном он не сказал ни слова из тех, с которых начинают. Он не спросил, как её зовут сегодня. Он уже знал.

Он умеет разговаривать с людьми. Это одна из вещей, за которые я его полюбила. Он поворачивается к человеку всем корпусом и смотрит так, будто в комнате больше никого нет, и через две минуты человек уже рассказывает ему то, чего не рассказывал друзьям. Он повернулся к ней всем корпусом.

Я простояла у того кресла минут двадцать, и весь двадцать минут говорила себе, что он злится и что это нормально, что я бы тоже злилась, что через полчаса он вернётся, и мы уедем, и в машине помиримся.

Потом она положила ему ладонь на затылок, и он наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Вот что я запомнила из той ночи лучше всего. Не руку у себя под платьем. Не «ладно». То, как он наклонил голову.

Они ушли через боковую дверь, за которой начинался коридор. Он не обернулся.

Я стояла и совершенно отчётливо думала: они просто разговаривают. Там дальше есть ещё один зал, они пошли туда, потому что здесь шумно.

Мне было очень нужно, чтобы это было так. Поэтому это было так.

Я досчитала до шестидесяти и решила, что на шестидесяти иду к выходу.

Дошла до шестидесяти и начала заново.

На подлокотнике остался чужой бокал, наполовину, с отпечатком помады не моего цвета. Я смотрела на него, потому что смотреть куда-то ещё означало бы увидеть зал, а в зале всё уже видели.

Никто не подошёл. Здесь не подходят. Здесь это считается грубостью.

И вот тогда у меня внутри что-то повернулось. Я не хочу, чтобы это выглядело красиво, потому что красиво не было. Это не было прозрением и не было решением. Это было похоже на то, как встаёт человек, которому только что сказали, что операция не помогла: он ещё ничего не понял, но уже встал.

Я поставила бокал, развернулась и пошла через весь зал к дальней стене. Я шла и думала очень простую и очень мерзкую вещь, и думала её словами, и слова были такие: пусть увидит.

Он сидел, как сидел. Он смотрел, как я иду, и не сделал ни одного движения мне навстречу, и не встал, и не улыбнулся.

Я остановилась перед ним.

— Вы весь вечер на меня смотрите, — сказала я.

— Да.

Без паузы. Без «простите». Просто «да».

Я не знала, что на это отвечать, и поэтому сказала то, что собиралась.

— Здесь есть комнаты?

Он молчал ровно столько, чтобы я успела услышать собственный вопрос.

— Есть.

— Идёмте.

Он встал. Вблизи он оказался выше, чем я думала, и старше. Он не взял меня ни за руку, ни за запястье, ни за талию. Он просто пошёл рядом, чуть сбоку и чуть позади, и всю дорогу через зал я чувствовала, что могу остановиться в любой момент и ничего не случится.

Я это чувствовала и злилась, потому что мне в ту минуту не нужно было, чтобы меня не трогали.

У лестницы я оглянулась. Фабиан стоял в дверях бокового коридора. Один. Оттуда, откуда он вышел, ещё падал свет. Он смотрел прямо на нас.

И я приготовилась. Я, честное слово, приготовилась: сейчас он пойдёт сюда, сейчас будет сцена, сейчас он возьмёт меня за локоть и спросит, что я делаю, и я скажу ему что-нибудь такое, от чего ему станет так же, как мне.

Он не пошёл. Он улыбнулся мне одобрительно и тепло, так улыбаются, когда ребёнок наконец залез в воду, и чуть приподнял подбородок: жест, который означает «давай, иди».

А потом, через весь зал, сказал мне что-то одними губами. Я читаю по губам на четырёх языках. Это профессиональное, от этого невозможно отключиться, я и в кино читаю, когда актёр говорит спиной к камере.

Слово было «молодец».

Я стояла на нижней ступеньке и смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и он подбадривал меня. Он не ревновал. Он не злился. Он получал.

Я шла наверх, чтобы сделать ему больно, и делала ровно то, чего он весь вечер от меня добивался, и мы оба это понимали, и только один из нас был этим доволен.