Измени мне, если любишь

Не «можно» и не «хочешь». «Иди сюда». И я шла, и у меня подгибались колени, и я потом очень долго не могла себе объяснить, почему две короткие фразы действуют на меня сильнее всего, что со мной делали руками.

Он раздел меня стоя, сам, не позволив помогать. Медленно и, я бы сказала, внимательно, как человек, который работает с деревом и привык, что спешка обходится дороже. Он расстёгивал по одной. Он останавливался и смотрел. Он развернул меня к свету и минуты две просто разглядывал, не прикасаясь вообще, и я стояла перед ним голая и не знала, куда деть руки, и мне было так жарко, что я слышала собственную кровь.

— Опусти руки, — сказал он.

Я опустила.

— Вот так стой.

Я стояла. Я стояла целую минуту, под лампой, перед одетым мужчиной, который сидел на моей кровати и смотрел на меня, и не делал ничего, и к концу этой минуты у меня уже текло по внутренней стороне бедра.

Он это увидел. Он обязательно всё видел.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказала я.

— Понимаю.

Вот это тоже надо записать. Он всегда понимал. Он ни разу за весь год не сделал ничего случайно.

Он положил меня на спину, развёл мне колени и устроился между ними, и дальше начался тот самый час, из-за которого я потом два года не могла ни на кого смотреть.

Он трогал меня везде, кроме того места, где было нужно. Он целовал живот, и бёдра, и внутреннюю сторону колена, и подходил близко, и уходил. Он делал это долго. Он делал это так долго, что я начала просить, сначала молча, потом бёдрами, потом вслух.

Я потянулась рукой сама. Он перехватил мне запястье и вернул его на место.

— Нет.

— Флориан.

— Скажи словами.

Я замотала головой.

— Тогда не получишь.

И он убрал руки совсем. Полностью. Сел на пятки и стал ждать.

Я пролежала, наверное, секунд двадцать, и это были самые длинные двадцать секунд в моей жизни. Я слышала, как у меня стучит в ушах. Я смотрела в потолок и внутренне торговалась, как торгуются с человеком, у которого все козыри.

И сдалась. И сказала. Вслух, своим голосом, в своей спальне, глядя ему в лицо, словами, которых я до него не произносила ни разу ни одному мужчине. Я сказала, чего я хочу, и где, и как, и он слушал внимательно, до конца, как слушают заказчика.

— Ещё раз, — сказал он. — Медленнее.

Я сказала ещё раз. И он сделал ровно то, о чём я попросила. Слово в слово. И ничего сверх.

Я думала, что умру. Он не давал мне кончить очень долго. Он останавливался каждый раз ровно тогда, когда я подходила, и поднимал голову, и смотрел, и ждал, пока у меня разожмутся пальцы на простыне.

— Ещё нет.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю.

На четвёртый раз я начала ругаться. Я ругалась так, как не ругалась никогда в жизни, я обозвала его всем, что нашла, а он смеялся мне в бедро, и от этого смеха у меня всё сжималось.

— Скажи «пожалуйста».

— Нет.

— Хорошо.

И опять остановился. Я сказала «пожалуйста». Я потом лежала и думала об этом слове полночи.

Он дал мне кончить только тогда, когда я уже не понимала, где нахожусь, и это было долго, и стыдно, и громко, и я вцепилась ему в волосы обеими руками и держала.

А потом он поднялся по мне наверх, лёг сверху всем весом, взял меня за горло ладонью целиком, большим пальцем под челюстью, и вошёл. И вот тут закончилась вся его медленность.

Он был жёсткий. Он был жёстче всех, кто у меня был, и я находила на себе следы, и однажды не смогла надеть открытое на работу, и была этим совершенно счастлива. Он вбивал меня в матрас и смотрел мне в лицо, и не разрешал закрывать глаза.

— Смотри на меня.

— Не могу.

— Можешь.

И я смотрела. Я смотрела ему в лицо, пока он меня трахал, и это оказалось самым интимным, что со мной вообще происходило, гораздо интимнее всего остального. Он говорил мало и по делу. Он говорил «вот так», и «ещё», и «умница», и один раз сказал такое, чего я здесь не напишу, потому что оно принадлежит только нам двоим, и от этого я кончила второй раз, сразу, без разгона.

Кончая, он не отпустил горло. Он только ослабил. Вот эта комбинация меня и разобрала до винтиков. Я всю жизнь думала, что это взаимоисключающие вещи. Что мужчина либо бережный, либо тот, от которого утром находишь на себе следы. Мне почему-то никто до тридцати лет не объяснил, что вторым можно быть только при условии первого.

Я к маю умела просить о чём угодно. Спокойно, отчётливо и без стыда. Мне до сих пор кажется, что это лучшее, что со мной случилось за всю мою взрослую жизнь.

В ту ночь, уже потом, когда мы лежали мокрые и я почти спала, он вдруг сказал:

— Тебе сегодня писал твой координатор.

Я даже не открыла глаза.

— В девять. Про расписание.

— Ты ответила?

— Утром отвечу.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

И я заснула через минуту, размякшая, с его рукой поперёк себя, и мне не пришло в голову ни одного вопроса.

Я потом тысячу раз возвращалась к этому «хорошо». Он не запретил. Он не попросил. Он ничего не сделал. Он просто узнал, что я готова отложить чужое сообщение до утра, если он рядом. И проверил это в ту ночь, когда я не могла соображать вообще.

Один раз, в мае, он держал меня за горло и остановился. Я тогда уже не соображала ничего, и я сказала: не останавливайся. Он убрал руку.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что ты сейчас скажешь «да» на что угодно, — сказал он. — Мне это не интересно. Мне интересно, когда ты в состоянии сказать «нет».

Я потом, отдышавшись, назвала его психом. Он согласился.

В мае я познакомилась с его работой изнутри, и это надо записать, потому что это единственное место, где он был совершенно другим человеком.

Заказчица привезла в мастерскую комод, который простоял сорок лет на застеклённой террасе и который, судя по всему, пережил там четыре зимы без отопления. Она была расстроена и говорила очень быстро. Она говорила, что это бабушкин, что она понимает, что уже поздно, что ей сказали, что восстановить нельзя, и что она просто хотела услышать ещё одно мнение, и что если нельзя, то она поймёт.

Флориан слушал её минуты четыре и не перебил ни разу. Потом сказал:

— Восстановить можно. Дорого и долго. Хотите цифру сразу или сначала посмотрим вместе, что именно с ним?

— Сначала вместе.