Страница 26 из 64
Исключительные права
Дальше была весна, и я не знаю, как описать её так, чтобы вы поняли.
Я попробую через мелочи, потому что крупное в такие месяцы не запоминается.
Он знал, где я. Всегда. Не потому что проверял, а потому что я сама рассказывала. Утром: сегодня кабина до шести, потом заеду в магазин, дома буду в восемь. Он отвечал двумя словами. Иногда одним. И я ловила себя на том, что жду этого одного слова, как ждут звонка из больницы.
Он появлялся без предупреждения. Первый раз это случилось в марте. Я вышла из Гримальди после шестичасовой сессии, с гудящей головой, в толпе делегатов, и он стоял у выхода, у самого края, где не мешает. В куртке, без зонта, хотя капало. Я даже не спросила, откуда он знал, во сколько я заканчиваю. Я ему сама утром написала.
Я помню, как меня накрыло, когда я его увидела. Настоящая физиология: тепло в горле и вниз, и ноги стали лёгкими, и шестичасовая сессия перестала существовать.
Фабиан тоже меня забирал. Один раз за последние полгода, и я тогда тоже растаяла. Но Фабиан приезжал, потому что оказался рядом. Флориан приехал специально и стоял сорок минут.
Он смотрел на мужчин. Это я тоже заметила в марте и потом уже не могла развидеть. Ничего не происходило. Он никогда ничего не говорил, не делал лиц, не брал меня демонстративно за талию и вообще ни разу не отметился ни одним из тех жестов, которыми мужчины маркируют территорию на людях. Просто он их считал.
Мы приходили куда-нибудь, и он в первые тридцать секунд обводил зал взглядом, так же, как обводил зал в том доме. И я потом, задним числом, понимала, что он ровно тогда всё про это помещение и выяснил: кто где сидит, кто посмотрел, кто посмотрел дважды.
Один раз я спросила.
— Ты сейчас что делаешь?
— Смотрю.
— На кого?
— На того, в синем, у окна.
Я обернулась. Мужчина в синем у окна на меня действительно смотрел и, встретившись со мной глазами, опустил взгляд в телефон.
— И что ты будешь делать?
— Ничего.
— Флориан.
— Я серьёзно. Ничего. — Он повернул ко мне лицо. — Я тебе просто отвечаю честно, потому что ты спросила. Ты спрашивала, что я делаю. Я смотрю на того, в синем.
Я сидела и чувствовала, как у меня горит спина. Вот здесь надо остановиться и сказать про себя неприятное. Мне это нравилось. Не «я терпела». Не «я закрывала глаза». Мне это нравилось так, как нравится горячая вода, когда ты замёрзла до костей: до боли, до прикушенной губы, и ты сидишь и не можешь заставить себя вылезти.
Меня пять лет не считали. Меня показывали. Последние полгода тех отношений я была вещью, которую вывели на витрину и поворачивали, чтобы свет падал удачнее, и которую в конце вечера подтолкнули в спину со словами «молодец». А теперь взрослый мужчина, который не повышает голос, у которого руки могут три месяца снимать чужой лак по десять сантиметров, менялся в лице от того, что на меня посмотрел человек в синем свитере.
Я это пила. Каждый день, большими глотками, и мне было мало.
Правило про «говори словами» он соблюдал безупречно, и от этого было только хуже. Он ни разу за весну не сделал мне лицо. Ни разу не молчал в машине, не отвечал односложно, не говорил «всё нормально» тем тоном, которым женщинам сообщают, что всё ненормально. Он говорил.
— Мне не нравится, как тебе пишет человек, который подписан у тебя как Т.
— Это координатор серии.
— Я не спрашиваю, кто это.
— И что мне с этим делать?
— Ничего. — Он пожал плечом. — Ты спросила бы, если бы я промолчал, а ты почувствовала. Я не молчу. Всё.
Вот в чём была ловушка, и я разглядела её только осенью. Он ничего не требовал. Он просто сообщал мне своё состояние, честно и вовремя, как мы договорились. А дальше я всё делала сама.
В апреле я перестала отвечать координатору серии после восьми вечера. Никто меня не просил. Флориан ни разу не сказал ни слова про время. Я сама решила, что это будет красиво и что так будет меньше поводов.
В апреле же я перестала надевать серое платье с вырезом на спине, в котором два года ходила на приёмы. Тоже сама.
Он однажды посмотрел на меня в нём, ничего не сказал, и на приёме дважды оказывался у меня за спиной, просто так, ни для чего. Я вернулась домой, повесила платье в дальний конец шкафа и больше его не доставала.
Я не чувствовала себя ущемлённой. Мне в голову это не приходило. Я чувствовала себя женщиной, у которой наконец есть мужчина, для которого стоит стараться. В конце апреля напарница спросила меня в кабине, в перерыве. Мы сидели с кофе, между сессиями, и она сказала:
— Он тебя вчера опять забирал?
— Угу.
— Он тебя каждый день забирает.
— Не каждый.
— Адель. — Она посмотрела на меня поверх стакана. — Ты у меня в среду спросила, не будет ли поздно, если мы выпьем после смены. В среду. В шесть вечера.
— И что?
— Ничего. Просто ты за девять лет ни разу ни у кого не спрашивала, поздно ли будет.
Я засмеялась.
— Он не запрещает.
— Я и не говорю, что запрещает.
— Он вообще мне ничего не запрещает, у нас правило.
— У вас правило, — повторила она.
Помолчала.
— Слушай, это твоё дело, и я лезу, и ты имеешь полное право послать. Но со стороны это немного ненормально.
И я ей ответила. Я до сих пор помню, каким тоном. Весело, легко, с удовольствием, откидываясь на спинку стула, с кофе в руке.
— Мне нравится ненормально.
Она подняла брови и больше ничего не сказала. Она была первым человеком, который мне это сказал, и я её за это через полгода буду вспоминать с благодарностью, а тогда я подумала, что она просто устала и что у неё третий год ничего не происходит.
Секс был такой, что я иногда после него плакала. Не от красоты. От того, что меня столько видели. Он ни разу не сбился с того, что делал в первую ночь. Он смотрел мне в лицо всегда. Он спрашивал, и ответ ему был нужен словами. Он останавливался мгновенно, если я останавливалась, и не устраивал из этого события, и не обижался, и не отыгрывался потом в разговоре.
Один вечер я разберу целиком, потому что все остальные были устроены так же. Обычный четверг в конце апреля. Мы ничего не праздновали, никуда не ездили, он весь день был в мастерской и приехал с запахом скипидара, который я к тому времени уже любила больше любого парфюма.
Он не набрасывался. Он вообще никогда не набрасывался, и первые недели я от этого терялась, потому что у меня в голове было записано, что мужчина либо хочет сразу, либо не хочет вовсе. Он сел на край кровати, снял часы, положил их на тумбу и только потом посмотрел на меня.
— Иди сюда.