Страница 28 из 64
И он полтора часа показывал ей комод. Вот тут я и увидела. Он показывал ей, где шпон отошёл, а где его уже кто-то подклеивал, и клеил не тем, и поэтому дальше будет хуже. Он объяснял, что задняя стенка не родная. Он достал фонарь и подсветил под углом, чтобы она увидела, где старый след стамески, а где новодел. Он ни разу не сказал ей, что делать.
Он в конце положил фонарь и сказал:
— Вот всё, что я знаю про эту вещь. Теперь решайте вы. Я сделаю любой из трёх вариантов и любой из них считаю нормальным.
Она выбрала средний. Когда она уехала, я спросила:
— А если бы она выбрала самый дешёвый? Ты же говорил, что он неправильный.
— Он не неправильный. Он не мой.
— И тебе было бы всё равно?
— Мне было бы жаль. — Он вытер руки. — Но это её комод.
Я сидела на табурете и очень долго молчала. Потому что в мастерской он был человеком, который за полтора часа выкладывает всё, что знает, и потом отходит в сторону. А дома он считал мужчин в помещении.
Я тогда подумала: какой сложный. Я не подумала главного. Что человек не бывает разным сам по себе. Что если он с чужой женщиной и её комодом умеет отойти в сторону, а со мной не умеет, то дело не в характере. Дело в том, насколько ему важно.
В мае он дал мне ключ. Не церемонно. Просто положил на стол за завтраком и сказал:
— Твой.
Я взяла его и повертела.
— А от моей ты хочешь?
Он подумал секунды три, и вот эти три секунды я тоже запомнила.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Потому что мне будет слишком хорошо от того, что он у меня есть.
Я тогда засмеялась. Я решила, что это самая обаятельная фраза, которую я слышала за год. Он не шутил. Он мне в очередной раз сказал прямым текстом, кто он такой, и я в очередной раз услышала комплимент.
К июню я жила у него четыре ночи из семи.
Моя квартира с хорошей кухней стояла полупустая. Я приезжала туда за вещами, поливала два цветка, брала почту. Я держала её, и это было единственное, что я в ту весну сделала для себя. Причём держала молча. Я даже себе не объясняла зачем. Когда Флориан однажды спросил, не проще ли не платить за воздух, я ответила что-то невнятное про договор до осени, и он не стал настаивать.
Я потом, осенью, буду ему за эту квартиру очень благодарна.
А в конце июня случилось то, что я считаю настоящим началом всего дальнейшего. Ничего особенного. Мы собирались к его заказчику на ужин, куда его звали второй год и куда он второй год не шёл, потому что не любит такие вещи, а тут пошёл, потому что заказчик важный.
Я собиралась у него. Открыла шкаф, где висела уже половина моих вещей, и достала синее. И положила обратно. Потому что синее с открытыми плечами, а там будет человек двадцать, и трое или четверо обязательно посмотрят, и Флориан весь вечер будет их считать, и ему будет плохо, и мне потом будет плохо от того, что ему было плохо.
Я надела зелёное, закрытое, с рукавом. И была очень собой довольна.
Я помню это чувство абсолютно отчётливо: тёплое, самодовольное, почти нежное. Вот, я взрослая, я умею думать о другом человеке, я не ребёнок, которому обязательно надо в открытых плечах, мне не пятнадцать лет.
Он вышел из ванной, посмотрел на меня и сказал:
— Ты же хотела синее.
Я замерла.
— С чего ты взял?
— Ты его вчера достала и повесила отдельно. Оно висит с краю.
Я стояла посреди его спальни и не знала, что сказать.
— Я подумала, что зелёное уместнее.
— Уместнее для кого?
— Флориан.
— Я спрашиваю нормально.
Я вздохнула.
— Ладно. Я подумала, что в синем на меня будут смотреть и тебе будет неприятно.
Он молчал. Он стоял в дверях ванной, с полотенцем, и молчал секунд пять, и у него было такое лицо, какого я у него до этого не видела ни разу.
— Я не просил, — сказал он наконец.
— Я знаю. Я сама.
— Вот это и плохо.
— Почему?
Он открыл рот и закрыл. А потом сказал:
— Надень синее.
— Да ну брось.
— Адель. Надень синее.
И я надела, и мы поехали, и вечер был прекрасный, и на меня действительно смотрели, и он действительно их считал, и в машине по дороге домой он был молчаливее обычного. А ночью, уже засыпая, сказал мне в затылок, тихо, почти неразборчиво:
— Не делай так больше.
— Как?
— Не убирай за меня то, чего я не просил убирать.
— Хорошо, — сказала я.
И заснула совершенно счастливая, ни секунды не понимая, что мне только что сказали.