Дневник Берии

Вечеринка проходила в подвалах отеля, на лестнице стояли трое охранников Фланагана в смокингах. Первый проверил наши пропуска; второй вручил нам огромную оранжевую свечу в вощеной вазе, вместе с бокалом для шампанского или пивной кружкой на выбор, а третий просто кивнул.

На вечеринке было уже многолюдно и душно, пахло духами, лосьоном после бритья, гаванскими сигарами. Ласло несколько раз наполнял свой бокал, прежде чем нам удалось найти свободный столик в укромном местечке в нише, затянутой искусственной паутиной.

«Что я вообще здесь делаю, – подумал я, – разве что выгодный контракт на съемки в фильме был бы желанным бонусом, если бы наш проект провалился». Я думал о Татане и гадал, как бы она себя чувствовала, и о ней и Борисе вдвоем в «Отель де Ла Бэ», когда у нашего столика остановились Фланаганы.

– Все довольны? – спросил Шон.

Какая-то старлетка вылезла вперед и воскликнула:

– Шон, это потрясающая вечеринка!

Все улыбнулись, кроме миссис Фланаган. Это была невысокая женщина с потрясающей грудью, облаченная в облегающий зеленый шелк, с замысловатой укладкой и прищуренными ресницами, похожими на миниатюрные железные перила. Она напомнила мне красивый пончик, покрытый краской и драгоценными камнями. Я представил ее Ласло Ласло, который встал и поцеловал ей руку. Ее улыбка вспыхнула, как электрическая лампочка, и тут же погасла.

Однако ее муж, казалось, чувствовал себя непринужденно. Он показывал нам подарок жены: желтоватый бриллиант, вставленный в коралловую оправу из рубинов, все это размером со сливу, на массивной золотой цепочке.

– Она хотела купить мне сокровища Тутанхамона! – воскликнул он, чмокая ее в щеку, в то время как старлетка подвинулась, освобождая им место.

Ласло сидел совершенно неподвижно.

– Вы снимаете здесь фильм? – тихо спросил он.

Шон Фланаган кивнул, пока его жена поправляла украшение у него на шее.

– Я знаю здесь много людей из мира кино, – сказал Ласло. – А вы с кем-нибудь из них знакомы?

– Со многими из них! – весело воскликнул Фланаган. – Без обид, но мы работаем с венгерской съемочной группой. Впрочем, не волнуйтесь – фильм предназначен исключительно для заграницы. Оргии в старинных замках, историческая порнография. Или, по крайней мере, вы, коммунисты, известные пуритане, без сомнения, назвали бы это порнографией!

– Я больше не коммунист, – заметил Ласло.

– Конечно нет. В Венгрии никто не коммунист. Как и все хорошие немцы? – Фланаган рассмеялся и отпил шампанского. – За ваше здоровье, Ласло!

Он снова поднял бокал, но венгр не двинулся с места.

– Вы пригласили кого-нибудь из венгров? – спросил я.

– Я пригласил своих друзей, – ответил Фланаган.

Именно тогда я вышел из себя.

– Ради бога! – воскликнул я. – Вы сейчас не в Беверли-Хиллз! У вас совсем нет такта? Венгры – ваши хозяева!

У Фланагана отвисла челюсть.

– Идите вы, – тихо проговорил он, и я заметил огромную фигуру телохранителя у себя за спиной. – Я больше не хочу видеть этих двух уродов, – добавил Фланаган, – это касается и этого Живого Черепа.

Все это время Ласло сидел, потягивая шампанское как ни в чем не бывало. Я встал. Телохранитель оттолкнул меня в сторону, затем наклонился и схватил Ласло за плечо. Завязалась небольшая возня, и несколько секунд спустя мы уже находились в холле отеля. Вспышки фотокамер сверкнули, когда Ласло приземлился рядом со мной на четвереньки. Он поднялся и устало усмехнулся.

– Вы в порядке? – спросил я.

– Если бы после этого я не был в порядке, то был бы мертв много лет назад, – невесело усмехнулся он.

– Пойдемте найдем какую-нибудь приличную компанию!

Я оттолкнул пару фотографов и поспешил с Ласло к бару. Было всего 10:40. Смоллетт пил с группой журналистов, но оторвался от них, как только меня увидел.

– В твой номер, Фрэнк! История у тебя есть.

Я быстро повел Ласло обратно к лифту.

– Британского писателя и венгерского поэта выгнали с вечеринки Фланагана, – сказал я, когда закрылась дверь его номера.

У Смоллетта в руках был блокнот, а сам он выглядел почти трезвым.

– Хорошо. Рассказывайте…

Через десять минут он позвонил в Лондон.

* * *

Когда зазвонил телефон, я брился. Это был Смоллетт.

– Вчера вечером была отличная история! Я завтракаю внизу. Почему бы тебе ко мне не присоединиться?

Было ясно, что пройдет немало времени, прежде чем вчерашние гуляки придут в себя. Фрэнк Смоллетт сидел один, ел стейк тартар с сырым яйцом сверху, запивая его черным кофе и бокалом местной водки. Было всего восемь утра.

– Мне снова пять дней не нужно подавать материалы, – сказал он, когда я сел. – А теперь, думаю, ты мог бы намекнуть мне, чем тут занимаешься? Кроме продажи прав на экранизацию, конечно.

– О правах на экранизацию можешь забыть, – сказал я, беря чашку кофе. – Остальное сейчас довольно сложно.

– Имеет ли это какое-либо отношение к Ласло Ласло? – Смоллетт взял вилку и начал разминать мясо, превращая его в отвратительный паштет.

Я отвел взгляд и сказал:

– Фрэнк, ты меня давно знаешь. И я вчера вечером дал тебе отличный сенсационный материал…

– Первая полоса, старина. Первая полоса! – Он зачерпнул яйцо и отправил в рот.

– Хорошо. Я хочу сказать тебе кое-что, но строго между нами.

Он взял салфетку и вытер верхнюю губу.

– Ты же не думаешь, что здесь прослушка?

– Сегодня в Венгрии такого не будет. Разве что они захотят записать несколько сотен тысяч часов разговоров организованных туристических групп. А теперь послушай, – продалжал я, – но только это не для протокола, если ты подождешь пару месяцев, а может, и меньше, я дам тебе действительно сенсационную историю. Мировые новости.

Смоллетт пристально посмотрел на меня маленькими красными глазами.

– Не для протокола?

– Строго. У тебя яйцо на подбородке.

Он кивнул.

– Я знаю правила.

– Лучше бы тебе знать. Потому что, если ты разрушишь это доверие, ты подведешь не только меня и многих других людей, но и испортишь свою лучшую за последние годы историю.

– Ладно, ладно, Том, не нужно читать мне дурацкую лекцию. Просто изложи факты.

Я отпил мутного черного кофе.

– Этот венгр, Ласло Ласло, кстати, это не настоящее его имя.

– Спасибо. Я использовал его в рассказе вчера вечером. Я только надеюсь, что у моего редактора есть немного восточноевропейского чувства юмора.